В овраге, Чт. 4

На станции подошли к буфету, выпили по рюмке хересу. Старик полез в карман за кошельком, Чтобы заплатить. "Нет, нет, я угощаю", Сказал Онисим. Старик в умилении похлопал его по плечу и подмигнул Буфетчику: "Вот де какой у меня сын. Эх, остался бы ты, Онисим, дома при деле, Цены б тебе не было. Я бы тебя, сынок, озолотил с головы до ног." "Да никак нельзя, папаша. Нельзя? Нельзя." Херес был кисловатый, пахло от него сургучом, Но выпили еще по рюмке. Когда старик вернулся со станции, То в первые минуты не узнал своей младшей невестки. Как только муж выехал со двора, Липа изменилась, вдруг повеселела. Босая, в старой поношенной юбке, Засучив рукава до плеч, она мыла в сенях лестницу И пела тонким серебристым голоском. А когда выносила большую лохань с помоями и глядела На солнце своей детской улыбкой, То было похоже, что это тоже жаворонок. Старый работник, который проходил мимо крыльца, Покачал головой и крякнул: "Эх, Да и невестки ж у тебя, Григорий Петров, Бог тебе послал. Не бабы, а чистый клад. А Восьмого июля, в пятницу, плотник Елизаров, По прозванию Костыль, И Липа возвращались из села Казанского, Куда они ходили на богомолье по случаю храмового Праздника Казанской Божией Матери. Далеко позади шла мать Липы, Прасковья, Которая все отставала, так как была больна и Задыхалась. Время было близко к вечеру. "А, а, хо!" Все удивлялся Костыль, слушая Липу. "Ага, ха-ха. Ну-ну, ну, ну, охо!" "Я, Илья Макарыч, до варенья очень Охотница, говорила Липа. Сяду себе в уголочке и все чай пью с Вареньем Или с Варварой Николаевной вместе пьем. А они что-нибудь рассказывают чувствительное. У них варенья много, четыре банки. Кушай, говорят, Липа, кушай, не сомневайся." "А, ха-ха, Четыре банки. Ох, охо хо-хо." "Да, богато живут. Чай с белой булкой и говядина тоже сколько хочешь. Богато живут, только страшно у них, Илья Макарович. И-и-их, как страшно." "Че, че уж, страшно, деточка? Чего уж? Чего уж страшно?" Спрашивал Костыль и оглядывался, Чтобы посмотреть, далеко ли отстала Прасковья. "Первые, как свадьбу сыграли, Онисим Григорьевича Все я боялась, боялась его. Они ничего не, не обижали, а только как подойдут Ко мне близко, так по всей по мне мороз, Мороз по всем косточкам. И ни одной ноченьки я не спала, Все тряслась, все Бога молила. А теперь вот Аксиньи боюсь, Илья Макарович. Она ничего, она все усмехается, А только часом взглянет в окошко, А глаза у ней такие сердитые горят зеленые, Зеленые глаза, словно в хлеву у овцы. И скажи, сделай милость, ну когда она спит, С полчасика поспит, а там вскочит, Вскочит, ходит, все ходит, заглядывает. Не сожгли б чего мужики, не украли б чего. Ох, страшно с ней, Илья Макарович." Около молодой осиновой рощицы остановились, Чтобы отдохнуть, подождать Прасковью. Елизаров давно уже был подрядчиком, но не держал Лошади, а ходил по всему уезду пешком с одним Мешочком, в котором были хлеб и лук, И шагал широко, размахивая руками, И идти с ним рядом было трудно. У входа в рощу стоял межевой столб. Елизаров потрогал его: прочен ли? Подошла Прасковья, задыхаясь. Ее сморщенное, всегда испуганное лицо теперь сияло Счастьем. Она была сегодня в церкви как Люди. Потом ходила по ярмарке, Пила там грушевый квас. С ней это было редко, и даже ей казалось Теперь, будто она жила в свое удовольствие сегодня Первый раз в жизни. Отдохнувши, все трое пошли рядом. Солнце уже заходило, и его лучи проникали сквозь Рощу, светились на стволах. Впереди гулко раздавались голоса. Уклеевские девушки давно ушли вперед, Но задержались тут, в роще. Вероятно, подбирали грибы. "Эй, девки, девки! Эй, красотки!" Кричал Елизаров, и в ответ ему слышался смех: "Ха-ха! Костыль идет, Костыль, Старый хрен." А с ярмарки все народ шел и шел: Бабы, фабричные в новых картузах, Нищие, ребята. То проезжала телега, поднимая пыль, И позади бежала непроданная лошадь. И точно была рада, что ее не продали. То вели за рога корову, которая упрямилась, То опять телега, а в ней пьяные мужики, Свесив ноги. Одна старуха вела мальчика в большой шапке и в Больших сапогах. Мальчик изнемог от жары и тяжелых сапог, Которые не давали его ногам сгибаться в коленях, Но все же изо всей силы, не переставая, Дул в игрушечную трубу. Уже спустились вниз и повернули в улицу, А трубу все еще было слышно. "А наши, наши фабриканты чего-то не, Не в себе", Сказал Елизаров. "Бе-беда, Ко-костюков, Костюков Осерчал на меня. Много, говорит, тесу пошло на карнизы. Как много? Сколько надо было, столько пошло, Василий Данилыч. Так говорит, так как, Сколько надо, столько и по, и пошло. Я же его, тес этот не, не с кашей Ем-то. Как, говорит, ты можешь мне такие слова, Болван такой, сякой, не забывайся! Я, кричит, тебя подрядчиком сделал. Эко, говорю, невидаль. Когда, говорю, и не был в подрядчиках, Все равно каждый день чай пил, Все равно. Все, говорит, вы жулики. Ну, тут я смолчал. Смолчал. Мы на этом свете жулики, Думаю, а вы на том свете будете жулики. А на, а на другой день отмяк. Отмяк. Ты, говорит, на меня не гневайся, Макарыч, за мои слова. Ежели, говорит, я что лишний, так ведь и то Сказать, я купец первой гильдии, Я старше тебя. Значит, ты смолчать должен. Вы, говорю, купец первой гильдии, А я плотник. Это правильно. Так и святой Иосиф, Говорю, тоже был плотник. Дело наше праведное, говорю, богоугодное. А ежели, говорю, вам угодно быть старше, Да сделайте милость, Василий Данилович. А потом после, после этого, значит, Разговору я и думаю, кто же, думаю, Старше-то: купец первой гильдии или плотник? Стало быть, плотник, деточки, плотник." Костыль подумал и добавил: "Оно так, деточки. Кто трудится, кто терпит, вот тот и старше, Да." Вернулись домой. У ворот и около лавки сидели на земле косари. Обыкновенно свои, уклейские, не шли к Цыбукиным Работать, и приходилось нанимать чужих. И теперь казалось потемках, что сидят люди с Длинными черными бородами. Лавка была отперта, и видно было в дверь, Как глухой играл с мальчиком в шашки. Косари пели тихо, чуть слышно, Или громко просили отдать им за вчерашний день, Но им не платили, чтобы они не ушли до Завтра. Старик Цыбукин, без сюртука, в жилетке, И Аксинья у крыльца под березой пили чай, И горела на столе лампа. "Дедушка, а дедушка", говорил за воротами косарь, Как бы дразня. "Заплати хоть половину, дедушка, дедушка!" И сейчас слышался смех. И потом опять пели косари чуть слышно. Костыль сел тоже пить чай. "Были мы, значите, на ярмарке, Гуляли, деточки, очень хорошо гуляли, Слава тебе Господи. И случай такой вышел нехороший, Да, нехороший. Кузнец Сашка купил табаку и дает полтинник, Значите, полтинник купцу дает, А полтинник фальшивый", Продолжал Костыль и оглянулся. Ему хотелось уже говорить шепотом, но говорил он Придушенным, сиплым голосом, и всем было слышно. "А полтинник-то выходит фальшивый. Спрашивают, где взял? А это, говорит, мне Онисим Цыбукин дал. Дал, говорит, когда я у него на свадьбе гулял. Тут кликнули урядника, да, повели, Повели. Ух! Гляди, Петрович, как бы чего не вышло, Какого разговору." "Дедушка, дедушка!" Дразнил все тот же голос за воротами. "Дедушка, а дедушка." Наступило молчание. "А, деточки, деточки, деточки", Забормотал Костыль и встал. Его уж одолевала дремота. "Спасибо вам за чай, за сахар, Деточки. Ну, пора и спать. Стал уж я трухлявый, балки во мне все Подгнили. О-хо-хо-хо-хо-хо-хо." И уходя, он сказал Умирать должно пора. Старик Цыбукин не допил своего чая, Но еще посидел, подумал, и выражение у него было Такое, будто он прислушивался к шагам Костыля, Бывшего уже далеко на улице. "А Сашка-кузнец, чай, наврал", Сказала Аксинья, угадав его мысли. Он пошел в дом и, немного погодя, Вернулся со свертком, Развернул, и блеснули рубли, совершенно Новые. Он взял один, попробовал на зуб и бросил на Поднос. Потом бросил другой. "А рубли-то взаправду фальшивые," Проговорил он, глядя на Аксинью и точно недоумевая. Это вот те, Онисим тогда привез, это его подарочек. Ты, дочка, возьми, зашептал он и сунул ей в Руки сверток. Возьми, брось в колодец, Ну их. И гляди, чтоб разговору не было. Чего бы не вышло. Ох, ну убирай самовар, туши огонь. Липа и Прасковья, сидевшие в сарае, Видели, как один за другим погасли огни, Только наверху у Варвары светились синие красные Лампадки, и оттуда веяло покоем, Довольством и неведением. Прасковья никак не могла привыкнуть к тому, Что ее дочь выдана за богатого, И когда приходила, то робко жалась в сенях, Улыбалась просительно. Ей высылали чаю и сахару. И Липа тоже не могла привыкнуть и после того, Как уехал муж, спала Не на своей кровати, а где придется: В кухне или в сарае. И каждый день мыла полы или стирала, И казалось, что она на поденке. И теперь, вернувшись с богомолья, они пили чай в Кухне с кухаркой. Потом пошли в сарай и легли на полу между Санями и стенкой. Было тут темно, пахло хомутами. Около дома погасли огни. Потом слышно было, как глухой запирал лавку, Как косари располагались на дворе спать. Далеко у Хрыминых младших играли на дорогой Гармонике. Прасковья и Липа стали засыпать, И когда их разбудили чьи-то шаги, Было уже светло от луны. У входа в сарай стояла Аксинья, Держа в руках постель. "Тут, пожалуй, прохладней," проговорила она, Потом вошла и легла почти у самого порога, И луна освещала ее всю. Она не спала и тяжко вздыхала, Разметавшись от жары, сбросив с себя почти все. И при волшебном свете луны какое это было Красивое, какое гордое Животное! Прошло немного времени, и послышались опять шаги. В дверях показался старик, весь белый. "Аксинья, Аксинья, ты здесь, что ли?" Позвал он. "Ну," отозвалась она сердито. "Я тебе раньше сказал, чтобы бросила деньги в Колодец. Ты бросила?" "Вот еще, добро в воду бросать. Я косарям отдала." "Ах ты, Боже ж мой, боже мой! Проговорил старик в изумлении и в испуге. Ах, ты озорная ты баба! Ах, боже мой, боже мой." Он всплеснул руками и ушел, и пока шел, Все что-то приговаривал. А немного погодя Аксинья села и вздохнула тяжело, С досадой, потом встала и, забрав в охапку свою Постель, вышла.