Воскресение (радиоспектакль), Чт. 4

В то время как Маслова Долго не могла уснуть, лежа в тюремной камере на Нарах, Князь Дмитрий Иванович Нехлюдов в своей великолепной Гостиной курил папиросы одну за другой и Ходил взад-вперед по комнате. "Стыдно и гадко, Стыдно и гадко, повторял он про себя. Все стыдно, все гадко. Нет, надо ж как-нибудь, как-нибудь освободиться от Этих создавшихся фальшивых отношений. Уехать бы от всего от этого куда-нибудь подальше, За границу, уехать бы, ах, вздохнуть там Свободно, а главное, главное поскорее Отделаться от этого присяжничества". И в его воображении с необыкновенной живостью Возникла Арестантка, арестантка со своими Черными, слегка чуть-чуть косящими глазами. И одна за другой стали возникать в его воображении Минуты, пережитые когда-то с ней. Вспомнил он себя, каким он был тогда. На него пахнуло молодостью, свежестью, Полнотой жизни. Ах, удивительно, удивительно, как только эта самая Горничная Катюша, бывало, входила к нему в комнату Или даже издали мелькал ее белый фартук, Так все для него озарялось солнцем, Все становилось веселее, значительнее. Жизнь казалась радостнее. Как-то раз после вечернего чая перед домом по Скошенному уже лужку стали играть в горелки. Ну, взяли и Катюшу. После нескольких перемен ему пришлось бежать с Катюшей. Ему всегда приятно было видеть ее, Но тогда в голову не приходило, что между ними Могут когда-нибудь возникнуть такие особенные Отношения. "Ну, теперь уж этих не поймаешь, Эту пару, хо-хо-хо, эту пару ни за что не Поймаешь", говорил горевший веселый художник, Очень быстро бегавший на своих коротких, На таких сильных мужицких ногах. "Этих не поймаешь. Уж спотыкнутся на мое счастье. О, да, да, да. Вы, вы-то не поймаете", смеясь, Говорил молодой Нехлюдов. "Раз, Два, Три!" ударили три раза в ладоши. Катюша, едва сдерживая смех, быстро переменилась Местами с Нехлюдовым и, пожав своей шершавой рукой Его барскую руку, пустилась бежать влево, Гремя крахмальной юбкой. Нехлюдов бегал быстро, ему ни за что не хотелось Поддаться художнику. Он пустился изо всех сил. Когда он оглянулся, он увидал художника, Преследовавшего Катюшу, но та, Живо перебирая своими молодыми упругими ногами, Не поддавалась художнику, убегала все влево. Впереди была клумба кустов сирени, За которую никто не бегал. И Катюша, оглянувшись, подала ему знак головой, Чтобы соединиться там за кустами. Он понял и побежал за кусты. А там была еще незнакомая ему канавка, Заросшая крапивой. И Нехлюдов действительно спотыкнулся о нее, Опострекал руки крапиву и вот сейчас же вскочил и, Смеясь над собой, выбежал на чистое место. Катюша, сияя улыбкой и своими черными, Как, как мокрая смородина, глазами летела к нему Навстречу. Они сбежались, схватились за руки. "Ну что ж, что ж, опострекались я чай", Проговорила она, быстро дыша, поправляя сбившуюся Косу и глядя ему прямо в глаза. "Да, Катюша, да я же не знал. Я же не знал, что там канавка", говорил он, Тоже смеясь и не выпуская ее руки. Она приблизилась к нему, и он, Сам не зная, как это случилось, Потянулся к ней лицом. Она не отстранилась. Он сжал крепче ее руку и поцеловал ее в Губы. "Вот, вот тебе раз!" Проговорила она и быстрым движением, Вырвав свою руку, убежала прочь от него. Вспомнил он и последнее свидание с ней, Когда уже офицером по дороге в армию снова Заехал к тетушкам уже совсем другим человеком. Этакий блестящий гвардейский офицер, Развращенный богатством и близостью с царской Фамилией. Он стал теперь развращенным, Утонченным эгоистом. Приехал он в конце марта, в Страстную пятницу, По самые распутицы. "У них ли еще она? У них ли еще она?" Все думал он. И опять, опять, как в первые дни, Прежнее чувство проснулось в нем. Так же, как и тогда, не мог он без Волнения и радости слышать ее голос, Ее смех, видеть ее походку. Вспомнил он пасхальную Заутреннюю Все было хорошо, но лучше всего была сама Катюша. В белом платье, с голубым пояском, С красным бантиком на черной голове и с сияющими Восторгом глазами. Для нее блестело все это золото иконостаса. Для нее горели все эти свечи, свечи на паникадиле, В подсвечниках. Для нее были все эти радостные напевы. "Христос воскресе, Дмитрий Иваныч, Христос воскресе!" Она смотрела на него своими влюбленными, Кроткими, покорными и в то же время смеющимися от Радости, от радости, от полноты жизни глазами. "Воистину воскресе, Катюша, воистину воскресе". Они поцеловались два раза и задумались, Нужно ли, Нужно ли еще раз поцеловаться. И как будто решив, что нужно, поцеловались в третий Раз и оба улыбнулись. Если б это остановилось на том чувстве, Которое было в эту ночь! Да, да, да, да. Все это ужасное дело сделалось уже после этой Ночи. На другой же день он догнал ее в Коридоре, обнял ее и поцеловал в Шею. Вот этот поцелуй был уж Совсем не такой, как те первые два поцелуя. Один тот, за кустами сирени, и другой нынче в Церкви. Вот этот поцелуй в шею Был уже страшен, и Катюша это почувствовала. Вечером он вышел на крыльцо и прокрался к окну Девичьей. Он стоял и смотрел на нее в окно И слушал вместе стук своего сердца и какие-то еще Странные звуки, доносившиеся с реки. Там, на реке, в тумане шла какая-то неустанная Работа. То скрипело что-то, то трещало, То сопело, то журчало, то звенели, Как стекло, тонкие льдины. Ледоход. Ледоход начинался на Реке. Вожделение овладело им всем. Ночью он снял сапоги и босиком пошел по коридору К двери Катюши. Хотел было уже дойти, Как вдруг кто-то кашлянул. Он замер, замер, простоял так минут пять. Когда опять все затихло, он, стараясь ступать на Половицы, которые не скрипели, пошел дальше и дошел До самой двери. Все было тихо. Катюша, очевидно, не спала, потому что не слышно Было ее дыхание. И как только он прошептал: "Катюша, Катюша", она вскочила, подбежала к двери и Сердито, как ему показалось, стала уговаривать его Уйти. "Ну разве можно? Разве можно? На что похоже? Услышат тетеньки". Так говорили ее уста, а все Существо ее говорило: "Я вся твоя". И вот только это, только это, да, Это, это понимал Нехлюдов. "Нет, Катюша, умоляю тебя, умоляю тебя, На минутку отвори". Опять все затихло, и он услыхал шорох руки, Ищущей крючок. Крючок щелкнул, и он проник в отворенную дверь. Он схватил ее, как она была, в суровой рубашке, С обнаженными руками, поднял и понес к себе. "Не надо, не надо, не надо. Что вы? Что вы? Пустите, пустите, пустите", Шептала она, прижавшись к нему. Он не обращал внимания на ее слова и унес Ее к себе. А когда под утро она, Дрожащая, Молчаливая, ничего не отвечая на его слова, Ушла от него, он опять вышел на крыльцо и Опять стал слушать этот треск, Этот звон льдин. Только журчание воды стало слышнее. "Что же это? Что же это со мной было В эту ночь? Что это? Что это? Большое счастье или... Или большое несчастье?" Спросил он самого себя и сейчас же ответил самому Себе: "Все так, все так, всегда так, Все так". И пошел спать. А в день отъезда он выждал ее в сенях. Она вся вспыхнула, увидав его, Хотела пройти мимо, он ее остановил. "Вот, Катюша, я уезжаю, Я уезжаю. Я пришел проститься, Я принес". И он протянул ей конверт, в котором была Сторублевая бумажка. Она догадалась, сморщилась, затрясла головой, Оттолкнула его руку. "Нет, Катюша, нет, ты возьми, ты возьми". Он сунул ей конверт за пазуху и убежал Какая гадость! Только негодяй, Только мерзавец мог это сделать. И я, Я, я тот негодяй, тот мерзавец. Господи, Господи, да неужели в самом деле? Неужели я в самом деле? Неужели я точно негодяй? А то кто же другой? Кто же другой? Кто же еще? Да разве, разве это одно? Разве не мерзость, разве не низость вся твоя жизнь, Твоя праздная, праздная, нечистая жизнь И венец всему твой поступок с Катюшей. Негодяй, негодяй, мерзавец! Нет, нет, нет, нет. Это же, это же невозможно так оставить. Ведь я же любил ее. Хорошо любил. Ах, Нет, нет, нет, нет, нет, Это нельзя. Это нельзя так оставить. Они, они пускай как хотят судят обо мне. Их, их я могу обмануть, но ведь, Но ведь себя-то ведь я же не обману. Нет, Нет. Разорву эту ложь, Чего бы это мне ни стоило. Признаю, признаю все, Все и всем скажу правду. Скажу и, И сделаю правду. Скажу Катюше, что я негодяй, что я, Что я мерзавец, что я виноват перед ней. Вот и вот теперь, теперь сделаю все, Все, что могу, чтобы как-нибудь облегчить ее судьбу. Так, Так, так, так, так. Верно, верно. Поеду к ней в тюрьму, Поеду, Увижу ее, скажу ей, Ну и, Ну и Буду просить ее простить меня. Да, да, да, да. Буду просить у нее прощения. Вот как дети просят. Ах, Женюсь, Женюсь на ней, Если нужно, Если только нужно. Господи, Господи, Помоги мне! Научи меня, Господи, Приди, вселися в меня И очисти меня от Всякия скверны. Слезы, слезы на глазах у него это, Это хорошие слезы, то есть хорошие и Дурные. Хорошие, потому что это слезы радости, Пробуждения в нем чего-то хорошего. И дурные, дурные, потому что ведь это же слезы Умиления, умиления над собой, над своей Добродетелью. Как хорошо, Как хорошо! Боже мой, Как хорошо! В день первого посещения тюрьмы Нехлюдов рано Выехал из дому. Накануне был первый теплый весенний дождь. Везде, где не было мостовой, вдруг зазеленела трава. Черемуха и тополя, расправляя свои длинные пахучие Листья, а в домах и магазинах выставляли, Вытирали рамы. По дорожкам бульваров и по зеленому, Только что окрасившемуся газону бегали и играли дети И собаки. Воздух дрожал от разнообразного звона и гула Колоколов. У огромного каменного здания тюрьмы Часовой с ружьем ходил взад и вперед. В тюремной церкви шло богослужение. Богослужение сейчас подходило к тому моменту, Когда священник, одевшись, конечно, Предварительно в особую, очень странную и очень Неудобную парчовую одежду, когда священник вырезал И раскладывал на блюдце кусочки белого хлеба, Чтобы положить их потом в чашу с вином, И произносил при этом различные имена и молитвы. Содержание молитв преимущественно заключалось в Пожелании благоденствия государю императору и его Семейству. Об этом произносились молитвы много раз Вместе с молитвами отдельно на коленях. Самое же главное действие в богослужении заключалось В том, что священник Взяв обеими руками цветную Салфетку, равномерно и плавно махал ею Над чашей и золотым блюдцем. Предполагалось, что в это время из белого хлеба, Который был на блюдце, и из красного вина, Которое было в чаше, делалось тело и кровь Бога. И потому это место богослужения было Обставлено особой торжественностью. "И изрядно о Пресвятей, Пречистой и Преблагословенней Богородице", Прогнусавил священник и ссыпал при этих словах весь Этот хлеб в чашу с вином, а кусочек из Чаши положил себе в рот. Вот это означало, что он съел кусочек тела Бога вместе с его кровью. После этого он отворил средние двери и с этой Чашей в руках вышел к народу и предложил желающим Тоже поесть тела Бога и выпить его крови. Желающих было несколько детей, и священник, Осторожно зачерпывая ложечкой, совал поочередно Каждому из детей кусочек хлеба в вине, А дьячок, обтирая детям рты, веселым голосом пел при Этом, что вот дети едят тело Бога и пьют Его кровь. После этого священник унес чашу обратно к Себе туда за перегородку и там уж, Оставшись один, Доевши все кусочки тела Бога, допивши Всю его кровь, старательно обсосал усы и Бороду, вытер этой цветной салфеткой губы, Поцеловал край чаши и в самом лучшем расположении Духа снова вышел к народу и продолжал то Христианское богослужение, которое совершается в Утешение и назидание заблудших братьев. Ну, Проходи, проходи кто на свидание!