Когда я об стену разбил лицо и члены

Когда я об стену разбил лицо и члены и Все, что только было можно, произнес, Вдруг сзади Тихое шептанье раздалось: "Я умоляю вас, Пока не трожьте вены. При ваших нервах и при вашей худобе Не лучше ль чай испить иль огненный напиток, Чем учинять членовредительство себе? Оставьте что-нибудь нетронутым Для пыток". Он сказал мне: "Приляг, успокойся, Не плачь". Он сказал: "Я не враг, Я твой верный палач. Уж не за полночь за три. Давай отдохнем. Нам ведь все-таки завтра работать вдвоем". Раз дело приняло приятный оборот, Чем черт не шутит, может, правда, Выпить чаю. "Но только знаете, весь ваш палачий род я, Как вы можете представить, презираю". Он попросил: "Не трожьте грязное белье. Я сам к палачеству пристрастья не питаю. Но вы войдите в положение мое. Я здесь на службе состою. Я здесь... Пытаю и не людям, прости, счет веду Головам. Ваш удел не ахти, но завидую вам. Право, я не шучу. Я смотрю делово. Говори, Что хочу. Обзывай хоть кого". Он был обсыпан белой перхотью, Как содой. Он говорил, сморкаясь в старое пальто: "Приговоренный обладает как никто Свободой слова, то есть подлинной Свободой". И я избавился от острой неприязни И посочувствовал дурной его судьбе. "Как жизнь?" спросил меня палач. "Да так себе". Спросил бы лучше он: "Как смерть?" За час до казни. "Ах, прощенья прошу. Важно знать палачу, что когда я вешу, Я ногами сучу, Да у плахи сперва хорошо б подмели, Чтоб моя голова не валялась в пыли". Чай закипел, положен сахар по две ложки. "Спасибо". "Что вы, не извольте возражать. Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать. А грязи нет. У нас ковровые дорожки". Ах, Да неужто ли подобное возможно? От умиления я всплакнул и лег ничком, Потрогав шею мне легко и осторожно. Он одобрительно почмокал языком. Он шепнул: "Ни гу-гу. Здесь кругом стукачи. Чем смогу, помогу. Только ты не молчи. Станут ноги пилить, можешь ересь болтать, Чтобы казнь отдалить, буду дольше Пытать". Не ночь пред казнью, а души отдохновенье. А я уже дождаться утра не могу, Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу. Я крикну весело: "А остановись, Мгновенье!" Чтоб стоны с воплями остались на губах. "Какую музыку, спросил он, дать при этом? Я, признаюсь, питаю слабость к менуэтам. Но есть в коллекции у них и Оффенбах. Будет больно, поплачь, если не в моготу", Намекнул мне палач. "Хорошо, я учту". Подбодрил меня он, правда, сам загрустил. Помнят тех, кто казнен, а не тех, Кто казнил. Развлек меня про гильотину анекдотом, Назвав ее лишь подражаньем топору. Он посочувствовал французскому двору и не казненным, А убитым гугенотам. Жалел о том, что кол в России упразднен, Был оживлен и сыпал датами привычно. Он знал доподлинно, кто, где и Как казнен, и горевал о тех, над кем работал Лично. "Раньше, он говорил, я дровишки рубил, Я и стриг, я и брил, и с ружьишком Ходил. Тратил пыл в пустоту И губил свой талант. А на этом посту повернулся на лад". Некстати вспомнил дату смерти Пугачева. Рубил, должно быть, для надежности рукой, А в то же время знать не знал, Кто он такой. Невелико образование палачева. Парок над чаем тонкой змейкой извивался. Он дул на воду, грея руки об стекло. Об инквизиции с почтением отзывался и об опричниках Особенно тепло. Мы гоняли чаи. Вдруг палач зарыдал. Дескать, жертвы мои все идут на скандал. Ах, вы, тяжкие дни, палачева стерня! Ну зачем же они ненавидят меня? Он мне поведал назначение инструментов. Все так нестрашно. И палач, как добрый врач. Но на работе до поры все это прячь, Чтоб понапрасну не нервировать клиентов. Бывает, только его в чувство приведешь, Водой окатишь и поставишь Оффенбаха, А он примерится, когда ты подойдешь, Возьмет и плюнет, И испорчена рубаха. Накричали речей мы за клан палачей, Мы за всех палачей пили чай. Чай ничей. Я совсем обалдел, чуть не лопнул, крича. Я орал: кто посмел обижать палача? Смежила веки мне предсмертная усталость. Уже светало. Наше время истекло. Но мне Хотя бы перед смертью повезло. Такую ночь провел. Не каждому досталось. Он пожелал мне доброй ночи на прощание, Согнал назойливую муху мне с плеча. Как жаль, недолго мне хранить Воспоминания и образ доброго чудного Палача.