И вот началась моя новая жизнь

И вот началась моя новая жизнь. Двенадцать лет жил я этой трепаной жизнью. Двенадцать лет! Трудно было привыкнуть бродяжеству, К безделию, к цыганству, к разным грязненьким Гостиницам, меблированным комнатам, К жизни среди людей всегда новых, Всегда чужих. И кутежи! Ночи безумные, ночи бессонные. Душная комната, пенье Цыганское, страстные речи, Глаза Утомленные, смятые Розы в бокалах, Шампанское. Ночи безумные, ночи Бессонные. Чуть позабудешься ночью морозною, Глядя на небо, луной озаренною, Вспомнится тройка да диканье Грозное и ночи безумные, Ночи Бессонные, Ночи безумные, Ночи Бессонные. Увлекалась она часто, но, знаете, как-то вдруг и Наскоро, словно обязательную повинность природе Отбывая. Бывало, вижу, Смотрит Лариса Антоновна на кого-нибудь особенным, Обнимающим взглядом, и уже знаю: Начинается. Никогда не ошибался. И перестаю ходить к ней. По ночам скрипел зубами и думал: А не отравить ли мне ее? Смеялись надо мной во всех городах. А как только освободится, она, снова торчу около Нее, во всем покорный. Конечно, хмурюсь, а она мне пальчиком грозит: "Петруша, не дурите". Однажды, не стерпев, выпивши, спросил ее: "Да неужели не стыдно вам превращать человека в Собаку?" Она посмотрела на меня пристально и, Вздохнув, отвечает: "Ах, едва ли вы человек". И очень удивил меня этот вздох и как бы Даже успокоил. Стал я терпеливее. Началась для меня иная жизнь. Хуже или лучше, я уж не могу сказать. Приехали мы в Пермь. Над городом во тьме снежная буря, Вой, свист, стон, этакое адово веселье. И двигаешься как будто не по земле, Вот сорвало тебя с земли и несет куда-то. Вечером приглашает меня Лариса Антоновна чай пить к Ней. Пришел я. Сидит она сиротливо у стола в капоте бордового Цвета с золотом. Волосы распущены, и точно девушка, Знаете. А ей было уже почти сорок. Вот сидит ласковая, тихая. Похудела она за эти дни. И говорит: "Что, Петруша, Жалко вам меня? А это очень плохо, если дошло до того, Что вы меня жалеть начали". И со таким страхом спрашивает: "Неужели нет у меня таланта? Неудачница я, не могу победить людей. Скажите правду". Правду-то я знал, но сказать не решился. Она бы меня за эту правду... Ну, утешаю, как могу. А она все говорит, спрашивает: "В чем мое Несчастье?" Никогда она не говорила так жалобно. Конечно, у нее были причины жаловаться. Играла она уже более десяти лет, а имя ее Было негромко. В столицы ее не приглашали. Мотались мы с ней по захолустьям, Да и деньги свои она уже прожила. Только красота и свежесть оставались с нею, Как будто вот навек приросли. "Милый вы мой друг, говорит, бедный вы мой друг, Плохо было бы мне без вас, Нянька моя. И вот за то, что вы так бескорыстно любите Меня, я вам испортила всю жизнь, Да? Испортила?" Я не вытерпел. Никогда еще она не говорила со Мной так. Упал на колени, целую ноги ее, Бормочу: "Испортили, да." Гладит она голову мне, шепчет: "Непоправимо." Горячо капают на шею мне слезы ее. И тут, знаете, впервые Овладел я ею. Опомнился. Вижу, сидит она полуобнаженная на постели, Лицо у нее спокойное, слышу задумчивый голос: "Ну вот мы и поженились. Хорошо со мной?" Теперь давайте чай пить И шампанского спросим. Но просто, знаете ли, Смертным холодом обожгло меня. Бросился на пол к ее ногам, рычу, Реву: "Не любите вы меня, не нравлюсь я вам!" А она вскочила, бегает по комнате и шепчет, Задыхаясь: "Милый, голубчик, но если нет, Если нет у меня, ну не могу, поймите, Нет, вы должны уйти. Довольно вам горя, довольно мук. Уйдите, еще не поздно. Из жалости не любят. Это оскорбительно, когда из жалости. Вы добрый, чудесный друг, но со мной вы погибнете. Изломаю я вас". Посадил я ее на диван, сам сел на пол К ногам ее и говорю: "Никуда я не уйду От вас, не могу. Живите как хотите, А я буду около вас". Она снова начала было целовать меня, но я сказал: "Не надо, Не насилуйте себя". Как она плакала, боже мой! После того Шел я за ней неотступно еще семь лет, Как будто сам дьявол невидимо встал между нами, Держит нас за руки, Но не пускает ее ко мне, издеваясь надо мною. Невозможно, постыдно рассказать, Что вытерпел я, да и она тоже, И она не меньше.