На страшном престрашном суде

На страшном-престрашном, ужасно прекрасном, Давно завершённом суде Спросил меня как-то отец мой Создатель: "Каково тебе плылось в дерьме?" И я отвечал, не роптал и не плакал, Как есть ему все говорил: "В дерьме этой жизни я, как и все, Плавал, захлебывался, но плыл. Ведь я понимал, для чего все так было, Для чего жизнь являлась дерьмом, Поэтому и не искал ее милости и Ненавидел ее. Я знал или верил, что ты так все сделал И ввел человечество в грех, Чтоб, с головой окунувшись в потери, Верными стали тебе. Наверно, иначе нельзя было, значит, Из чаши чтоб этой не пить, смертельным Наполненной с горкою ядом, чтоб тебе равноценными Быть". На страшном-престрашном, ужасно прекрасном, Минувшем давненько суде Отец удивлен был моими словами, Говорил: "Я не в теме совсем. То, что называли дерьмом вы и жизнью, Не рук моих вовсе дела. Вы сами создали такую обитель, Отвернулись когда от меня. А мир мой блаженный всегда был над этим и Ждал возвращенья детей, блудливо Ушедших однажды далече, сбежавших из дома Вовне". Тогда стало видно, что не было жизни, Пока еще не было там. Одно лишь дерьмо иллюзорное было, Равно ничтожное миражам. С тех пор мы все дома, отмыл нас Бог Снова от грязи несметной навек. Давно это было, уж много забылось на Страшном-престрашном суде. Е.