В овраге, Чт. 7

Старик зевнул и перекрестил рот. "Ничегооо" Повторил он. "Твое горе сполгоре. Жизнь долгая. Будет еще и хорошего, и дурного. Всего будет. Велика матушка Россия", сказал он и Поглядел в обе стороны. "Я во всей России был и все в ней Видел. И ты моему слову верь, милая, Будет и хорошее будет, будет и Дурное. Я ходоком в Сибирь ходил и на Амуре был, И на Алтае, и в Сибирь переселился. Землю там пахал. Соскучился потом по матушке России и назад вернулся В родную деревню. Назад в Россию пешком шли. И помню, плывем мы на пароме, а я худой, Худой, рваный весь, босой, озяб, Сосу корку. А проезжий господин тут какой-то на пароме, Ежели помер, то царствие ему небесное, Глядит на меня жалостно. Эх, говорит, хлеб твой черный, Дни твои черные. Да. А Домой приехал, как говорится, ни кола, Ни двора. Баба была, дак в Сибири осталась, В Сибири бабу закопали. Вот так в батраках живу. А что ж, скажу тебе, было потом и дурное, Было и хорошее. Вот и помирать не хочется, милая, Не хо-о-чется. Еще бы годочков двадцать пожил. Значит, хорошего было больше. А велика матушка Россия. Велика", Сказал он и опять посмотрел в стороны и оглянулся. Липа спросила: "Дедушка, когда человек помрет, То сколько дней его душа потом по земле ходит?" "А кто ж его знает? Не знаю. Вот спросим Вавилу. Вавила в школу ходил. В школе теперь всему учат. Вавила! позвал старик. "А, чаво?" "Вавила, Как человек помрет, скольки дней его душа по Земле ходит?" Вавила остановил лошадь и тогда уже ответил: "Э, девять ден. Вот мой дядя Кирилла помер, так его душа в Избе нашей жила потом тринадцать ден." "Почем ж ты знаешь?" "А тринадцать ден в печке стучала." "Ну ладно, ладно, трогай", сказал старик. И видно было, что он ничему этому не верил. Когда Липа вернулась домой, то скотины еще не Выгоняли, все спали. Она сидела на крыльце и ждала. Первый вышел старик. Он сразу с первого взгляда понял, Что произошло и долго не мог выговорить ни слова И только чмокал губами. "Эх, Липа, Липа, Не уберегла ты внучка-то, внучка Не уберегла. М-м-м." Разбудили Варвару. Она всплеснула руками и зарыдала. И тотчас же стала убирать ребенка. "И мальчик-то был хорошенечкой. Ох, тех, тех. Ох, тех, тех. Один был мальчик и того не уберегла, Глупенькая." Служили панихиду утром и вечером. На другой день хоронили. И после похорон гости и духовенство ели много И с такой жадностью, как будто давно не ели. Липа прислуживала за столом, и батюшка, Подняв вилку, на которой был соленый рыжик, Сказал ей: "Не горюйте о младенце. Таковых есть царствие небесное." И только когда все разошлись, Липа поняла как Следует, что Никифора уже нет, Нет и не будет. Поняла и зарыдала. И она не знала, в какую комнату идти ей, Чтобы рыдать, Так как чувствовала, что в этом доме после смерти Мальчика ей уже нет места, что она тут ни При чем, что она лишняя. Аксинья вдруг закричала, показываясь в дверях. По случаю похорон она была одета во все новое И напудрилась. "Ты чего голосишь там? Замолчи!" Липа хотела перестать, но не могла и зарыдала еще Громче. "Слышишь? Закричала Аксинья и в гневе топнула ногой. Кому говорю? Пошла вон со двора и чтоб ноги твоей тут Не было, каторжанка, вон!" "Ну, ну, ну, ну, ну, суетился старик, Аксюта, угомонись, матушка, угомонись. Ну, плачет, ну понятное дело, дите померло." "Понятное дело, понятное дело, Передразнила его Аксинья, пускай переночует, А завтра чтоб и духу ее тут не было. Понятное дело Понятное дело", передразнила она еще раз и, Засмеявшись, направилась в лавку. На другой день рано утром Липа ушла в Торгуево К матери. В настоящее время крыша на лавке и дверь выкрашены И блестят, как новые. На окнах по-прежнему цветет веселенькая герань. И то, что происходило три года назад в доме И во дворе Цыбукина, уже почти забыто. Хозяином считается, как и тогда, Старик Григорий Петрович. На самом же деле все перешло в руки Аксиньи. Она и продает, и покупает, и без ее согласия Ничего нельзя сделать. Кирпичный завод работает хорошо. От того, что требуют кирпич на железную дорогу, Цена его дошла до двадцати четырех рублей за тысячу. Бабы и девки возят на станцию кирпич и нагружают Вагоны и получают за это по четвертаку в день. В селе говорят про Аксинью, что она забрала большую Силу. И правда, когда она утром едет к себе На завод с наивной улыбкой, красивая, Счастливая, и когда потом распоряжается на заводе, То чувствуется в ней большая сила. Ее все боятся и дома, и в селе, И на заводе. Старик Цыбукин уже не вмешивается в дела. Он не держит при себе денег, потому что никак Не может отличить настоящих от фальшивых. Но молчит, никому не говорит об этой своей слабости. Он стал как-то забывчив, и если не дать ему Поесть, то сам он не спросит. Уже привыкли обедать без него. И Варвара часто говорит: "А наш вчерась опять лег Не евший. Ох, тихо, тихо, тихо, Тихо." И говорит равнодушно, потому что к этому привыкла. Почему-то летом и зимой одинаково он ходит в шубе И только в очень жаркие дни не выходит, Сидит дома. Обыкновенно надевши шубу и подняв воротник, Запахнувшись, Он гуляет по деревне, по дороге на станцию или Сидит с утра до вечера на лавочке около церковных Ворот. Сидит и не пошевельнется. Прохожие кланяются ему, но он не отвечает, Так как по-прежнему не любит мужиков. Когда его спрашивают о чем-нибудь, то он отвечает Вполне разумно и вежливо, но кратко. В селе идут уже разговоры, будто невестка выгнала Его из собственного дома и не дает ему есть, И будто он кормится подаянием. Одни рады, другие жалеют. Об Онисиме стали забывать. Как-то пришло от него письмо, написанное в стихах на Большом листе бумаги в виде прошения все тем же Великолепным почерком. Очевидно, и его друг Самородов отбывал с ним вместе Наказание. Под стихами была написана некрасивым, Едва разборчивым почерком одна строчка: "Я все болею тут, мне тяжко, помогите ради Христа." Однажды, это было в ясный осенний день перед Вечером, старик Цыбукин сидел около церковных ворот, Подняв воротник своей шубы, и виден был только его Нос и козырек от фуражки. На другом конце длинной лавки сидел подрядчик Елизаров и рядом с ним школьный сторож Яков, Старик лет семидесяти, без зубов. Костыль и сторож разговаривали. Старик Яков говорил с раздражением: "Дети должны кормить стариков, Поить. Чти отца твоего и мать. А она, невестка, погнала свекра из Собственного дома. Старику ни поесть, ни попить. Третий день не евши." "Хо, хо, третий день, хо-хо, хо-хо," Удивлялся Костыль. Вот так сидит, все молчит. А чего молчать? Чего молчать? Подать в суд. Ее бы в суде не похвалили. Так, так, так. Яков продолжал с раздражением. Из собственного дома! Наживи свой дом, тогда и-и гони. А ко--нашлась какая, подумаешь, А тут язва, язва. Цыбукин слушал этот разговор и не шевелился. Старик Яков все продолжал. Муж-то, муж глухой, муж, э, глупый. Так, дурак дураком. Ну, все равно что гусь. Гусь. Нешто гусь может понимать? У-ударь гуся по голове палкой, И он не, не, не поймет. Костыль встал, чтобы идти домой на Фабрику. Яков тоже встал, и оба пошли вместе, Продолжая разговаривать. Когда они отошли шагов на пятьдесят, старик Цыбукин Тоже встал И поплелся за ними, ступая нерешительно, Точно по скользкому льду. Село уже тонуло в вечерних сумерках, И солнце блестело только наверху, на дороге, Которая змеей бежала по скату снизу вверх. Возвращались старухи из леса и с ними ребята, Несли корзины с волнушками и груздями. Шли бабы и девки толпой со станции, Где они нагружали вагоны кирпичом, И носы и щеки под глазами у них были Покрыты красной кирпичной пылью. Они пели. Впереди всех шла Липа и пела тонким голосом и Заливалась, глядя вверх, на небо, Точно торжествуя и восхищаясь, Что день, слава богу, кончился и можно отдохнуть. В толпе была ее мать, поденщица Прасковья, Которая шла с узелком в руке и, как всегда, Тяжело дышала. Увидев Костыля, Липа обрадовалась: "А, здравствуй, Макарыч! Здравствуй, голубчик!" "О!" Обрадовался и Костыль. "Здравствуй, Липонька! Здравствуй! Ох, бабочки, девочки, полюбите богатого Плотника. А, деточки мои, деточки." Вдруг Костыль всхлипнул: "Ух, топорики, Топорики мои любезные. И Костыль, и Яков прошли дальше, И было слышно, как они продолжали разговаривать. После них встретился старик Цыбукин. И тут вдруг стало тихо, тихо. Липа и Прасковья немножко отстали, И когда старик поравнялся с ними, Липа поклонилась низко и сказала: "Здравствуйте, Григорий Петрович". И мать тоже поклонилась. Старик остановился и, ничего не говоря, Смотрел на обеих. Губы у него дрожали, и глаза были полны слез. Липа достала из узелка у матери кусок пирога с Кашей И подала ему. Он взял и стал есть. Солнце уже совсем зашло. Становилось темно и прохладно. Липа и Прасковья пошли дальше и долго потом Крестились.