Великий инквизитор, Часть 11

Я хотел ее кончить так: Когда инквизитор умолк, то некоторое время ждет, Что пленник его ему ответит. Ему тяжело его молчание. Он видел, как узник все время слушал его Проникновенно и тихо, смотря ему прямо в глаза и, Видимо, не желая ничего возражать. Старику хотелось бы, чтобы тот сказал ему Что-нибудь, хотя бы и горькое, страшное. Но он вдруг молча приближается к старику И тихо целует его в его бескровные девяностолетние Уста. Вот и весь ответ. Старик вздрагивает. Что-то шевельнулось в концах губ его. Он идет к двери, отворяет ее и говорит ему: "Ступай и не приходи более, Не приходи вовсе никогда, Никогда". И выпускает его на темные стогны града. Пленник уходит, А старик? Поцелуй горит на его сердце, Но старик остается в прежней идее. "И ты вместе с ним, и ты!" Горестно воскликнул Алеша. Иван засмеялся. "Да ведь это же вздор, Алеша. Ведь это только бестолковая поэма бестолкового Студента, который никогда двух стихов не написал. К чему же ты в такой серьез берешь? Уж не думаешь ли ты, что я прямо поеду Теперь туда к иезуитам, чтобы стать в сонме людей, Поправляющих его подвиг? О Господи, какое мне дело? Я ведь тебе сказал: мне бы только до тридцати Лет дотянуть, а там кубок об пол". "А клейкие листочки, а дорогие могилы, А голубое небо, а любимая женщина? Как же жить-то будешь? Чем ты любить-то их будешь? Горестно восклицал Алеша. С таким адом в груди и в голове разве Это возможно? Нет, именно ты едешь, Чтобы к ним примкнуть. А если нет, то убьешь себя сам, А не выдержишь". "Есть такая сила, Что все выдержит", с холодной уже усмешкой Проговорил Иван. "Какая сила?" "Карамазовская. Сила низости Карамазовской". "Это потонуть в разврате, задавить душу в растлении, Да? Да?" "Пожалуй, это. Только до тридцати лет, может быть, и избегну, А там...""Как же избегнешь? Чем избегнешь? Это невозможно с твоими мыслями". "Опять-таки по-карамазовски." "Это чтобы все позволено, все позволено, Так ли? Так ли?" Иван нахмурился и вдруг странно как-то побледнел. "А, это ты подхватил вчерашнее словцо, Которым так обиделся Миусов и что так наивно Выскочил и переговорил брат Дмитрий, Криво усмехнулся он. Да, пожалуй, все позволено. Если уж слово произнесено, не отрекаюсь. Да и редакция Митенькина недурна". Алеша молча глядел на "Я, брат, уезжая, думал, что имею на всем свете Хоть тебя, С неожиданным чувством проговорил вдруг Иван. А теперь вижу, что и в твоем сердце мне Нет места, мой милый отшельник. От формулы «все позволено» я не отрекусь. Ну и что же? За это ты от меня Отречешься, да? Да?" Алеша встал, подошел к нему и молча тихо поцеловал Его в губы. "Литературное воровство! Вскричал Иван, переходя вдруг в какой-то восторг. Это ты украл из моей поэмы. Спасибо, однако. Вставай, Алеша, идем. Пора и мне, и тебе". Они вышли, но остановились у крыльца трактира. "Вот что, Алеша, проговорил Иван твердым голосом. Если в самом деле хватит меня на клейкие листочки, То любить их буду, лишь тебя вспоминая.