Кола Брюньон, Чт. 1

Побывав в родных краях, Которых я не видел с дней моей юности, Я получил возможность соприкоснуться с родимой Землей Неверской Бургундии. Она разбудила во мне Прошлое, которое я считал уснувшим навеки. Всех Кола Брюньонов, которых я носил в себе. Мне пришлось говорить за них. Эти проклятые болтуны не успели, Видно, наговориться при жизни. Они воспользовались тем, что один из их внуков Обладает счастливыми преимуществами грамотея, И решили взять меня в писцы. Как я ни отбивался: "Послушайте, Дедушка, ведь было же у вас время, Дайте мне поговорить. Всякому свой черед". Они отвечали: "Малыш, Ты поговоришь, когда кончу я. Во-первых, ничего занятнее ты все равно не Расскажешь. Садись сюда, Слушай и ни слова не пропускай. Право, мальчик ты мой, сделай это ради старика. Ты сам потом поймешь, когда будешь там, Где мы. Самое тяжелое в смерти, видишь ли, Это молчание". Но что делать? Пришлось уступить. Я стал писать с их слов. Я не смею думать, чтобы в обществе моего Кола Брюньона читателям было так же весело, Как автору. Во всяком случае, пусть они примут эту книгу такой, Как она есть прямой откровенной, Без всяких притязаний на то, чтобы преобразовать мир Или объяснить его книгой на добрый французский лад, Которая смеется над жизнью потому, Что находит в ней вкус И сама здорова. Ромен Ролан, Май тысяча девятьсот четырнадцатого года. Ла, ла, ла. Меня зовут Кола. Дон, дон, дон, по прозвищу Брюньон. Вот это да! Вот это невезение! Надо же, именно в тот день, когда тебе полвека Стукнуло, такое известие. Стукнуло, брякнуло, по темечку звякнуло. Беда. Она явилась в виде форейтора, Промчавшегося по улицам нашего города Кломси и Орущего во всю глотку: "Чума, чума в Орлеане!" И все тотчас с ума посходили. Все домашние подняли такой крик бежать, Что я и сбежал от них. Кола! Кола! Слышите голосок? Это она, жена моя, голубушка, это я ее обладатель. Вот уж скоро тридцать лет, как мы женаты. Черт ее знает почему. Я любил другую, которая смеялась надо мной, А эта преследовала меня так, что я то ли От жалости, то ли от усталости, Старый шут лезет на дощечках в пруд, Стал ее мужем. А, Ты здесь. Он здесь! Спрятался? Он спрятался. И не стыдно тебе? Ему, видите ли, даже не стыдно. Засвистала пташечка, зачирикала. Что ты тут делаешь, несчастный дармоед, Разинув рот шире ворот? Чего ты ждешь? Чтобы в глотку упал жареный чиж или наплакал стриж? А я тем временем ношусь в седьмом поту. Небось слабая женщина, таков твой удел. Так нет же, нет, потому что Бог не велел, Чтобы Адам шатался и там, и тут, заложив руки За спину. И перестань смеяться. Извольте видеть, как он меня слушает. Как видите, наши инструменты звучат не в лад, Но несмотря на это, мы исполнили дуэтом несколько Недурных вещиц дочку и четырех Сыновей. Народ все плотный, хорошо слаженный. Я не жалел материала и труда. Отец, отец! Однако единственный из всего выводка, В ком я вполне узнаю свое семя, Это моя плутовка Мартинка, моя дочка-скотинка. Готова убиться об заклад. Знаю, от кого ты прячешься здесь. Тебе причину знать легко. Ты сосала ее молоко. Так это мать. Какие вы все, мужчины, трусы. Это ты о ком? Не волнуйся, зятек, это обо мне. Хватит на обоих. Не будь таким жадным. А, вот вы все шутите, а между тем надо Вещи укладывать. Старый ты пустомеля, чует мое сердце. Задумал ты что-то. Вот только что, понять не могу. Ах, славная девушка! А вот мальчишки удались не так. Папаша! Папаша. Вот, пожалуйста, мой сын Жан-Франсуа, Католик. Трется среди постных рож попов и святош. Папаша! Папаша. Мой второй сын, гугенот, Отрицает все, чему поклоняется первый. Звать Антуан. Папаша! Папаша. А это Анис, тихоня, безликий, Как овца, лавочник. Папаша! О, это Монмишель, сержант. Вечно воюет, шляется неизвестно где. Папаша, какого черта? Мамаше сказали, если вы не пойдете, чтоб я вас Притащил силой! Силой можно притащить только пленного, Эмон Мишель. А я человек свободный, Поэтому никуда не поеду. Я останусь здесь, в Кламси. Папаша! Мамаша, он не хочет! Он не хочет. Папаша. А я, я знаю, знаю, почему он не Желает ехать. Бине! Бине! Где твой ученик? Где этот ладырь? Как работать, так его не доищешься. Бине! Хозяин. Ах, ты вот где спрятался, постреленок. Молчите, хозяин. Ну говори, говори. Говори, что ты узнал. Да не дрожи ты, говори! Только что знакомый булочника из Сен-Форжо, Он тоже бежит. Он сказал, что чума уже в Сен-Форжо. В Сен-Форжо! Боже милостивый, ведь это же совсем рядом. Отец, надо ехать. Нет, я не поеду. Почему? А я знаю, знаю, почему. Отец, я не могу понять почему. О, я-то понимаю. Да ничего ты не понимаешь. В тысяча пятьсот восьмидесятом году чума было сунула Нос на наш порог, но понюхала и на учет. Я уверен, что так будет и сейчас. Папаша! Тогда совсем было другое дело. Теперь чума кругом, она уже в Сен-Форжо. Не могу я оставить этот дом. Я построил его собственными руками. Здесь мои орудия, он этот хлам, Ненужный неудобный, но который я не продам за все Золото мира. Здесь под полотном создание моего искусства, Которым я особенно горжусь. Нет, на сей раз я его не покину. Вместе мы были в радости, вместе будем и в Беде. Дети, вы слышали? И все из-за нее. Полвека прожил, а ума не нажил. Старуха забралась на гору стружек, в которых и Спрятался мой подмастерье Бине. С ожесточением топала ногами, шипела и извергала Проклятия. А я думал, ну и терпелив же малыш, Сколько же у него будет синяков. На чем я стою? На стружках. На стружках? Нет, нет! На деньгах, на деньгах я стою! Весь запас дерева. И какого дерева! Все он изрубил, и стругал, и щипал. И все из-за нее. Куда все подевалось? Куда?