Верка, Надька, Любка

Вот песня о вере, надежде и любви. Все свои варианты Отношений, скажем, с этими дамами. Три며 прекрасные. Такая версия. Когда дважды два было только четыре, Я жил в небольшой коммунальной квартире, Работал с горшком, и ночник мне светил. Но я был дураком и за свет не платил. Я грыз те же книжки с чайком вместо сушки, Мечтал застрелиться при всех из царь-пушки. Ломал свою голову, видя подушки. Эх, вершки, грешки. От горшка до макушки обычный крестовый дурак. Твой ход! Из болот зазывали лягушки. Я пятился задом, как рак. Я пил проявитель, я пил закрепитель, Квартиру с утра превращал в вытрезвитель, Но не утонул ни в стакане, ни в кубке. Как шило в мешке. Два смешка, три насмешки. Набитый дурак я смешал в своей трубке и разом В орла превратился из решки. И душу с душком, словно тело в тележке, Катал я и золотом правил орешки, Но чем-то понравился Любке. Муку через муку поэты рифмуют. Она показала, где раки зимуют, Хоть дело порой доходило до драки. Я Любку люблю, а подробности враки. Она даже верила в это сама. Мы жили в то время в холерном бараке. Холерой считалась зима, И Верка-портниха сняла с Любки мерку. Хотел я ей на зиму шубу пошить, Но вдруг оказалось, что шуба на Верку. Я ей предложил вместе с нами пожить. И в картах она разбиралась не в меру. Ходила с ума эта самая Вера. Очнулась зима и прогнала холеру. Короче стал список ночей. Да, Вера была и простой, и понятной, И снегом засыпала белые пятна. Взяла агитацией в корне наглядной и воском от тысяч Свечей. И шило в мешке мы пустили на мыло святою Водой наш барак затопило. Уж намылились мы, но святая вода на метр из Святого и твердого льда. И Вера из шубы скроила одеяло. В нем дырка была, прям таки сияла, Закутавшись в дырку, легли на кровать и стали, Как раки втроем зимовать. Но воду почуяв, да сном или духом, В матросской тельняшке явилась Надюха. Я с нею давно грешным делом матросил, Два раза матрасил, да струсил и бросил. Не так молода, но совсем не старуха. Разбила паркеты и синего льда. Зашла навсегда попрощаться Надюха, Да так и осталась у нас навсегда. Мы прожили зиму активно и дружно, И главное дело, оно нам было не скучно. И кто чем богат, тому все были рады, Но все-таки просто визжали они, Когда рядом с ритмами светской эстрады я сам, Наконец, взял гитару в клешни. Мне твистом свистел мой овраг на горе. Я все отдавал из того, что дано, И мозг головной вырезал на коре. Надежда плюс Вера, плюс Саша, плюс Люба, Плюс Лена, плюс Настя, плюс Маша, Плюс Оленька, да короче, не все ли равно. Я пел это в темном холодном бараке, И он превращался в обычный дворик. Вот что весною поделывают раки. Так вот что весною поделывают раки. И вдруг оказалось, что я рак-отец. Сижу в своем теле, как будто в вулкане. Налейте мне свету из дырки окна. Три грации, словно три грани в стакане, Три грани в стакане, три разных мамани, Три разных мамани, а дочка одна. Но следствия нет без особых причин. Тем более вроде не дочка, а сын. А может, не сын, а может быть, Брат, сестра или мать, или сам я отец, А может быть, весь первомайский парад, А может быть, город весь наш Ленинград. Цветаев гадаю и наоборот, а может быть, Весь наш советский народ, а может быть, В люльке вся наша страна. Давайте придумывать ей Имена.