Егоркина былина

Как горят костры. Как горят костры. Как горят костры Москвы-реки. Как стоят шатры сколькой ярмарки, Сколькой ярмарки. Дуга цыганская да ничего, не жалея, Отдаёт свою Расписную шаль, Расписную шаль. А ценней нет Четвертной билет. Жалко четвертак, ну давай пятак. Опошалел пятак, Забирай да так расписную шаль. Все, как есть, на ней гладко вышито, Гладко вышито черным крестиком. Как сидит Егор в светлом тереме, В светлом тереме с занавесками, С яркой люстрою электрической. На скамеечке, шитой серебром, крытой Войлоком, Рядом с печкой белой каменной, Важно жмурится, Ждет гостей Егор. А гостей к нему ровным счетом двор, Ровным счетом двор да три улицы. С превеликим вас по вашим праздничкам и желаем Вам самочувствия. Да, дорогой Егор, давай. Гладко вышитый черным крестиком Улыбается государственно. А выпивает он да закусывает. С одной руки ест соленый гриб, А с другой руки маринованный. А вишневый крем только слизывает, Только слизывает сажу горькую, Сажу липкую. Ма-ма-ма-мажет палачи. Битый кирпичик. Прозвенит стекло на сквозном ветру, Да протиснет звон в вязкой копоти. Да повернется к молодым леткам. Проплывет полная луна масленице в зимних сумерках Волчьих праздников. Темной гибелью, Темной гибелью сгинет всякое дело Божие там, Где до суда все наказаны. Там, Где все одним жиром мазаны. Там, где все одним миром травлены. Где какой-то мир сплошь окраина, Где густую грязь запасают впрок. Набивают в рот, где дымится вязь беспокойных строк. Как святой помет. Как святой Помет. Где японский бог с нашей матерью повенчалися Общей папертью. Образа кнутом перекрещены. Эх, Егорка. Эх, Егорка, ты сын затрещины. Эх, Егор, дитя двадцати лет. Ваше слово на кассовой ленте. В кройке кумача с паутиною догорай, Свеча. Догорай, свеча у избалки на верблю. Обколотится, ссыпется парень, и опять Егор Чистым барином в светлом тереме с занавесками. Все беседует с космонавтами и целуется с Терешковою, с популярными, да, С актрисами. Все с амбарными злыми крысами. Да то не просто рвань, не фуфаечка. То душа моя несуразная, понапрасну вся Прокопченая, нараспашку вся заключенная. Да то не просто драть, не ушаночка, То дусть моя лопоухая, дырявая, Болью траченая по чужим горбам, Рампотраченная. Да не просто вонь, вонь кромешная, То грехи мои в драке-пьяночке. Оговорил Егор, брал портяночки. Тут и вышел хор, да с цыганкой знаменитый хор Дома ради центрального Телевидения. Я подманю, встал к управлению. А вы сыграете мне песню звонкую. Разверните марш минометчика. Погадай ты мне, тварь певучая, Очи черные, очи жгучие. Да погадай ты мне по пустой руке, По пустой руке, да по ссадинам, По мозолям, да по живым рукам. А дорогой Егор Ермолаевич, Зимогор ты наш Окламонович. И износил ты душу да до полных дыр. Так возьмешь зато дорогой мундир генеральской Чинватой, стеганый честной звездочкой да с медалями, Медалями, медалями. И задрал судьбу с крыс завязочки. Так возьмешь зато дорогой картуз с модным козырем Лакированным, смехом внутренним, Тезка карта. Да за это. А за то, что грех стер портяночки, Завернешь свои пятки босые в расписную шаль Своего плеча, всю расшитую черным Крестиком. Всю расшитую пятным Крестиком. А поглядел Егор на свое рванье. И надел Обмундирование. Заплясали вдруг тени легкие, да заскрипели вдруг Петли ржавые, отворив замки громким посохом. Белоснежный Снежнобабушка. Егорушка, Дурень ласковый, собери-ка ты мне ледяным ковшом Да с сырой стены, Да с сырой спины капли звонкие, Да холодные. А ты подуй, Егор, в печку темную, Пусть летит зола, пепел кружится в ледяном ковше, В сладкой лужице. Замешаешь живой рукой кашицу да накорми меня, Да накорми меня, Снежнобабушка. Оборвал Егор каплю ягод. Через силу дул в печурку. Дунул первый раз. Пропал мундир генеральской чинватой, Стеганый. Летит Зола серой мошкою да на пол татун, Да на стол жатун, На горячий лоб, Да на сосновый грунт. Дунул во второй, исчез картуз с модным козырем. Лих, ты гроб. Не впервой ломает. Что ж, В чем родила мать, В том и помирать. Думал третий раз, как умел, как мог. И воскрес один яркий уголёк и прожёг насквозь Расписную шаль расшитую чёрным крестиком. И пропало всё. Да не горит коструб, да не встаёт шатры. Москвы-реки нет, ярмарки нет, ярмарки. Только чёрный дым. Тлеет ватою. Да только мы сидим, да только мы встаем, Да только мы сидим виноватые. Егорка здесь. Он как раз тотнит папиросочку и, Прикуривая, запалил Чебурахину спичкой серною. Он собака пьёт. Кот без месяца утром мается, К ночи бесится. Да не впервой ему ломается, Перебесится, да перемается, да перемается, И Бог даст, Эх, перебесится и повесится. Распустила Ночь Чёрные волосы. Голосит беда бабьим голосом. Голосит беда без толку. В небесах звезда участкового. Небесах звезда участкового. Вот мы не Спим. Пьём шампанское, пьём не за любовь. За гражданскую.