Один день, во время уборки хлеба

Один день во время уборки хлеба мы с Катей И Соней после обеда пошли в сад на нашу Любимую скамейку в тени лип над оврагом, За которым открывался вид леса и поля. Сергей Михайлович уже три дня не был у нас, И в этот день мы ожидали его. Солнце уже зашло за макушки березовой аллеи. На гумне из-за деревьев видны были уже три новые Крыши скирд, и мужики сошли с них. Телеги с громкими криками проскакали, Видно, в последний раз. Бабы с граблями на плечах и с вёслами на Кушаках прошли домой. А Сергей Михайлович все не приезжал. Вдруг по аллее с той стороны, с которой я Вовсе не ожидала его, показалась его фигура. Он обошел оврагом. С веселым, сияющим лицом и сняв шляпу, Он скорыми шагами шел ко мне. Я сейчас заметила, что он находился в том особенном Настроении беспричинной веселости, Которую я ужасно любила в нем и которое мы Называли диким восторгом. Здрасте, молодая фиялка! А что такое? А, Катерина Карловна спит. Спит. Как вы? Хорошо. А вы? Отлично. Мне нынче тринадцать лет, Хочется в лошадки играть и по деревьям лазать. В диком восторге. Да! Только за что ж Катерину Карловну по носу бить? Ой, А она скажет, что не спала. Тихо, тихо. Скажет, что не спала. Ну как же вы не фиялка? Как только подошел к вам после всей этой пыли, Жары, трудов, Так и запахло фиялкой. И не душистой фиялкой, а знаете, этой первой Темненькой, Которая пахнет снежком талым и травою весенней. Ну а что, Хорошо все идет по хозяйству? Отлично. Этот народ везде отличный. Чем больше его знаешь, тем больше любишь. Да. Нынче перед вами я смотрела из саду на работы, И так мне вдруг совестно стало, что вот они Трудятся, а мне так хорошо, что... Не кокетничайте этим, мой друг. Это дело свято. Избави вас Бог щеголять этим. Да я вам только говорю это. Ну да, Я знаю. А, У вас вишни? Вот это хорошо. Хотите, я велю еще принести или Пойдемте, нарвем сами. А пойдемте сами. Давайте тарелку. Сарай был заперт, и садовников никого не было. Он их всех услал на работы. Не дожидаясь, пока принесут ключи, Сергей Михайлович Взлез на угол, поднял сетку и спрыгнул в сарай. Хотите? Давайте тарелку. Нет, я хочу сама вишни рвать. Я пойду за ключом. Но в то же время мне захотелось посмотреть, Что он там делает, как смотрит, как движется, Полагая, что его никто не видит. Да просто мне в это время ни на минуту Не хотелось терять его из виду. Я на цыпочках по крапиве обежала сарай с другой Стороны, где было ниже, и, встав на пустую катку, Так, что стена мне приходилась ниже груди, Перегнулась в сарай. Сняв шляпу И закрыв глаза, Он сидел на развилине старой вишни. Вдруг он пожал плечами, открыл глаза, Улыбнулся. Маша. Милая Маша. Сердце забилось у меня так сильно. И такая волнующая, как будто запрещенная радость Вдруг обхватила меня, что я ухватилась руками за Стену, чтобы не упасть и не выдать себя. Он услыхал мое движение, испуганно оглянулся и Вдруг, опустив глаза, покраснел, Побагровел, как ребенок. Однако он улыбнулся, глядя на меня. Я улыбнулась тоже. Все лицо его просияло радостью. Он был уже не старый дядя, поучающий меня. Это был равный мне человек, который любил и боялся Меня И которого я боялась и любила. Мы ничего не говорили И только глядели друг на друга. Но вдруг он нахмурился. Однако слезайте, Ушибетесь. Да поправьте волосы, посмотрите, на что вы похожи. Нет, я хочу сама вишни рвать. Не смейте прыгать! Ой. Какие вы глупости делаете. Ведь вы могли ушибиться. И как вы выйдете отсюда? Он был смущен еще больше, чем прежде. Но теперь это смущение уже не обрадовало, Испугало меня. Оно сообщилось мне, я покраснела и, Избегая его взгляда, не зная, что говорить, Стала рвать ягоды, которых класть мне было некуда. Мы оба молчали, обоим было тяжело. Соня, прибежавшая с ключом, вывела нас из этого Тяжелого положения. Весь этот вечер он мало говорил со мною, Но в каждом слове его к Кате, к Соне, В каждом движении и взгляде его Я видела любовь И не сомневалась в ней. После чаю я пошла к фортепиано, И он пошел за мною. Вы не сердитесь на меня? За что? За то, что я не послушалась вас. Мы опять друзья? Еще бы. Он сидел сзади меня, Так что мне его не видно было. Но везде, В полутьме этой комнаты, в звуках, Во мне самой Я чувствовала его присутствие. Посмотрите, Что за ночь. Пойдемте ходить. Только надо надеть калоши, Машечка, а то сыро. Не надо, Катя. Вот Сергей Михайлович даст мне руку. Как будто это могло помешать мне промочить ноги. Но тогда это всем нам троим было понятно и Ничуть не странно. Он никогда не подавал мне руки, но теперь я Сама взяла ее, и он не нашел этого странным. Мы втроем сошли с террасы. Весь этот мир, Это небо, Этот сад, Этот воздух Были не те, которые я знала. Когда я смотрела вперед по аллее, по которой мы Шли, мне все казалось, что туда дальше нельзя было Идти, Что там кончился мир возможного, Что все это навсегда должно быть заковано в своей Красоте. Но мы подвигались, И волшебная стена красоты раздвигалась, Впускала нас. И там тоже был наш знакомый сад, деревья, Дорожки, сухие листья. И мы точно ходили по дорожкам, наступали на круги Света и тени, И точно сухой лист шуршал под ногой, И свежая ветка задевала меня по лицу. И это точно был он, Который, ровно и тихо ступая подле меня, Бережно нес мою руку. И это точно была Катя, Которая, поскрипывая, шла рядом с нами. И, должно быть, это был месяц на небе, Который светил на нас сквозь неподвижные ветви. Лягушка! Ой. А вы не боитесь, Марь Александровна? Он сказал: "Вы не боитесь?" А я слышала, что он говорил: "Люблю тебя, Милая девушка, люблю, Люблю". Он простился, как обыкновенно. Ничего не сказал особенного, Но я знала, что с нынешнего дня он мой И я уже не потеряю его.