Сорочинская ярмарка, Чт. 1

Как упоителен, как роскошен летний день в Малороссии! Как томительно жарки те часы, когда полдень блещет в Тишине и зное, и голубой неизмеримый океан, Сладострастным куполом нагнувшийся над землею, Кажется, заснул, весь потонувши в неге, Обнимая и сжимая прекрасную воздушных Объятиях своих. Только в небесной глубине дрожит жаворонок, И серебряные песни летят по воздушным ступеням на Влюбленную землю. Да изредка крик чайки или звонкий голос перепела Отдается в степи. Серые скирды сена и златые снопы хлеба станом Располагаются в поле и кочуют по его неизмеримости. Такою роскошью блистал один из дней жаркого Августа тысяча восемьсот... Восемьсот--да, лет тридцать будет назад тому, Когда дорога верст за десять до местечка Сорочинец Кипела народом, поспешавшим со всех окрестных и Дальних хуторов на ярмарку. Одиноко в стороне тащился истомленными волами воз, Наваленный мешками, пенькою, полотном и разною Домашнею поклажею, за которым брел в чистой Полотняной рубашке и запачканных полотняных Шароварах его хозяин. Рядом с ним шла привязанная к возу кобыла, Смиренный вид которой обличал преклонные лета ее. Много встречных и особливо молодых парубков брались За шапку, поравнявшись с нашим мужиком. Однако ж не седые усы и не важная поступь Его заставляли это делать. Стоило только поднять глаза немного вверх, Чтобы увидеть причину такой почтительности. На возу сидела хорошенькая дочка с круглым личиком, С черными бровями, ровными дугами поднявшимися над Светлыми карими глазами, с беспечно улыбавшимися Розовыми губками, с повязанными на голове красными и Синими лентами, которые вместе с длинными косами и Пучком полевых цветов богатою короною покоились на Ее очаровательной головке. Но ни один из прохожих и проезжих не знал, Чего ей стоило упросить отца взять с собою, Который и душою рад бы был это сделать прежде, Если б не злая мачеха, выучившаяся держать его в Руках так же ловко, как он вожжи своей старой Кобылы, тащившейся за долгое служение теперь на Продажу неугомонной супругом. Но мы и позабыли, что и она тут же Сидела на высоте воза в нарядной шерстяной зеленой Кофте, по которой, будто по горностаевому меху, Нашиты были хвостики красного только цвета, В богатой плахте, пестревшей, как шахматная доска, И в ситцевом цветном очипке, придававшим какую-то Особенную важность ее красному полному лицу, По которому проскальзывало что-то неприятное, Столь дикое, что каждый тотчас спешил перенести Встревоженный взгляд свой на веселенькое личико Дочки. Глазам наших путешественников начал уже открываться Псел. Издали уже веяло прохладою, Которая казалась ощутительней после томительного Разрушающего жара. Сквозь темные светло-зеленые листья, Небрежно раскиданных по лугу осокоров, Берез и тополей, засверкали огненные, Одетые холодом искры, и река блистательно Обнажила серебряную грудь свою, На которую роскошно падали зеленые кудри дерев. Красавица наша задумалась и позабыла даже лущить Свой подсолнечник, которым исправно занималась во Все продолжение пути, как вдруг слова "Ай да Девушка!" поразили слух ее. Оглянувшись, увидела она толпу стоявших на мосту Парубков, из которых один, одетый пощегольватее Прочих, в белой свитке и в серой шапке решетиловских Смушек, подпершись в бока, молодецки поглядывал на Проезжающих. Красавица не могла не заметить его загоревшего, Но исполненного приятности лица и огромных очей, Казалось, стремившихся видеть ее насквозь, И потупила глаза при мысли, что, может быть, Ему принадлежало произнесенное слово. "Славная девушка, продолжал парубок в белой свитке, Не сводя с нее глаз. Я бы отдал все свое хозяйство, Чтобы поцеловать ее. А вот впереди и дьявол сидит". Хохот поднялся со всех сторон, Но разряженной сожительнице медленно выступавшего Супруга не слишком показалось такое приветствие. Красные щеки ее превратились в огненные, И треск отборных слов посыпались дождем на голову Разгульного парубка. "Чтоб ты подавился, негодный бурлак! Чтоб твоего отца горшком в голову стукнуло! Чтоб он поскользнулся на льду, Антихрист проклятый! Чтоб ему на том свете черт бороду обжег!" "Ишь как ругается! И язык у нее, у столетней ведьмы, не заболит Выговаривать эти слова". "Столетней?!" Нечестивец! Поди умойся наперед, сорванец негодный. Я не видал и твоей матери, но знаю, Что дрянь, и отец дрянь, и тетка дрянь столетней. Тут воз начал спускаться с мосту, И последних слов уже невозможно было расслышать. Но парубок не хотел, кажется, кончить этим. Не думая долго, схватил он комок грязи и швырнул Вслед за нею. Удар был удачнее, нежели можно было предполагать. Весь новый ситцевый очипок забрызган был грязью, И хохот удвоился с новою силою. Вам, верно, случалось слышать где-то палящийся Отдаленный водопад, когда встревоженная окрестность Полна гула и хаос чудных неясных звуков Вихрем носится перед вами. Не правда ли? Не те ли самые чувства мгновенно Охватят вас в вихре сельской ярмарки, Когда весь народ срастается в одно огромное чудовище И шевелится всем своим туловищем на площади и по Тесным улицам, кричит, гогочет, Гремит. Волы, мешки, сено, цыгане, Горшки, бабы, пряники, шапки все ярко, Пестро, нестройно мечется кучами и снуется перед Глазами. Разноголосые речи потопляют друг друга, И ни одно слово не выхватится, Не спасется от этого потопа, ни один крик не Выговорится ясно, только хлопанье по рукам торгашей Слышится со всех сторон ярмарки. Приезжий мужик наш с чернобровою дочкой давно уже Толкался в народе. Он подходил к одному возу, щупал другой, Применивался к ценам, а между тем мысли его Ворочались безостановочно около десяти мешков Пшеницы и старой кобылы, привезенных им на продажу. По лицу его дочки заметно было, Что ей не слишком приятно тереться около возов с Мукою и пшеницею. Ей бы хотелось туда, где под полотняными ятками Нарядно развешаны красные ленты, Серьги, оловянные медные кресты и дукаты.