Сорочинская ярмарка, Чт. 3

"О чем загорюнился, Грицько? Вскричал высокий загоревший цыган, Ударив по плечу нашего парубка. Что ж, отдавай волы за двадцать. Тебе бы все волы да волы. Вашему племени все бы корысть только. Поддеть да обмануть доброго человека. Тьфу, дьявол! Да тебя не на шутку забрало. Уж не с досады ли, что сам навязал себе Невесту? Нет, это не по-моему. Я держу свое слово. Что раз сделал, то мой навеки быть. А вот у хрыча Черевика нет совести, Видно, и на полшеляга. Сказал да и назад. Ну его и винить нечего. Он пень да и полно. Все это штуки старой ведьмы, которую мы сегодня с Хлопцами на мосту ругнули на все бока. Эх, если бы я был царем или паном великим, Я бы первый перевешал всех тех дурней, Которые позволяют себя седлать бабам. А спустишь волов за двадцать, если мы заставим Черевика отдать нам Параску? Не за двадцать, а за пятнадцать отдам, Если не солжешь только. За пятнадцать? Ладно, смотри же, не забывай. За пятнадцать. В недоумении посмотрел на него Грицько. В смуглых чертах цыгана было что-то злобное, Язвительное, низкое и вместе высокомерное. Человек, взглянувший на него, уже готов был Сознаться, что в этой чудной душе кипят достоинства Великие, но которым одна только награда есть на Земле Виселица. Сюда, Афанасий Иванович, вот тут плетень пониже. Поднимайте ногу. Да не бойтесь. Дурень мой отправился на всю ночь с кумом под Возы, чтоб москали на случай не подцепили чего. Так грозная сожительница Черевика ласково ободряла Трусливо лепившегося около забора Поповича, Который поднялся скоро на плетень и долго стоял в Недоумении на нем, будто длинное страшное Привидение, измеривая оком, куда бы лучше Спрыгнуть, и наконец с шумом обрушился в бурьян. Вот беда, не ушиблись ли вы? Не сломили ли еще, Боже оборони, Шеи? лепетала заботливая хивра. Тсс, ничего, ничего, любезнейшая Ховрония Никифоровна, болезненно и шепотно произнес Попович, Подымаясь на ноги. Выключая только уязвление со стороны крапивы, Сего змееподобного злака, по выражению покойного Отца протопопа. Пойдемте же теперь в хату, там нет никого. А я думала было уже, Афанасий Иванович, Что к вам болячка или соняшница пристала. Нет да и нет. Каково же вы поживаете? Я слышала, что пан отцу перепало теперь немало Всякой всячины. Сущая безделица, Ховрония Никифоровна. Батюшка всего получил за весь пост мешков пятнадцать Ярового, Проса мешка четыре, камышей сотню, А кур, если сосчитать, то не будет и пятидесяти Штук. Яйца же большей частью протухлые. Но воистину сладостные приношения, Сказать примерно, единственно от вас предстоит Получить, Ховрония Никифоровна, продолжал Попович, Умильно поглядывая на нее и подсовываясь поближе. Вот вам и приношение, Афанасий Иванович, Проговорила она, ставя на стол миски и жеманно Застегивая свою, будто ненарочно расстегнувшуюся, Кофту. Варенички, галушечки пшеничные, Пампушечки, топченнички. Бьюсь об заклад, если это сделано не хитрейшими Руками из всего Евиного рода, сказал Попович, Принимаясь за топченнички и придвигая другою рукою Варенички. Однако ж, Ховрония Никифоровна, сердце мое жаждет от Вас кушанья послаще всех пампушечек и Галушечек. Вот я уж не знаю, какого вам еще кушанья Хочется, Афанасий Иванович, отвечала дородная Красавица, притворяясь непонимающею. Разумеется, любви вашей, Несравненная Ховрония Никифоровна, Шепотом произнес Попович, держа в одной руке Вареник, а другою обнимая широкий стан Ее.