Сорочинская ярмарка, Чт. 6

Зевая и потягиваясь, дремал черевик Укума под Крытым соломою сараем вместе с волами, Мешками муки и пшеницы, и, кажется, Вовсе не имел желания расстаться со своими грезами, Как вдруг услышал голос, так же знакомый, Как убежище Лени, благословенной печи его хаты или Шинок дальней родички, находившийся не далее десяти Шагов от его порога. "Вставай, вставай!" Дребезжала на ухо нежная супруга, Дергая его из всей силы за руку, "ступай, веди скорей кобылу на продажу. Смех, право, людям! Приехали на ярмарку и хоть бы гость пеньки продали". "Ты видишь, что я еще не умывался". "Вот некстати пришла блажь быть чистоплотным. Когда это за тобой водилось? Вот рушник, оботри свою маску". Тут схватила она что-то, свернутое в комок, И с ужасом отбросила от себя. Это был красный обшлаг свитки. "Ступай, делай свое дело!" Повторила она, собравшись с духом, своему супругу, Видя, что у него страх отнял ноги и зубы Колотились один об другой. "Будет продажа теперь, ворчал он сам себе, Отвязывая кобылу и ведя ее на площадь. Недаром, когда я собирался на эту проклятую ярмарку, На душе было так тяжело, Как будто кто взвалил на тебя дохлую корову. И волы два раза сами поворачивали домой. Да чуть ли еще, как вспомнил я теперь, Не в понедельник мы выехали. Ну вот и зло все. Неугомонный черт проклятый! Носил бы уже свитку без одного рукава. Так нет, нужно же добрым людям не давать покою. Будь примерно я черт, чего, оборони боже, Стал ли бы я таскаться ночью за проклятыми Лоскутьями?" Тут философствование нашего черевика прервано было Толстым и резким голосом. Перед ним стоял высокий цыган. "Что продаешь, добрый человек?" Продавец помолчал, посмотрел на него с ног до головы И сказался со спокойным видом, не останавливаясь и Не выпуская из рук узды. "Сам видишь, что продаю". "Ремешки?" спросил цыган, поглядывая на находившуюся В руках его узду. "Да, ремешки, если только кобыла похожа на ремешки". "Однако ж, черт возьми, земляк, Ты, видно, ее соломою кормил". "Соломою?" Тут черевик хотел было потянуть узду, Чтобы провести свою кобылу и обличить во лжи Бесстыдного поносителя. Но рука его с необыкновенной легкостью ударилась в Подбородок. Глянул: в ней перерезанная Узда и к узде привязанный, О ужас, Волосы его поднялись горою, кусок красного Рукава. Плюнув, крестясь и болтая руками, Побежал он от неожиданного подарка. "Лови, лови его!" Кричало несколько хлопцев в тесном конце улицы. И черевик почувствовал себя вдруг схваченным дюжими Руками. "Вязать его! Это тот самый, который украл у доброго Человека кобылу". "Господь с вами! За что вы меня вяжете?" "Он же и спрашивает. А за что ты украл кобылу у приезжего мужика, Черевика?" "С ума спятили вы, хлопцы. Где видано, чтоб человек сам у себя крал Что-нибудь?" "Старые штуки! Зачем бежал ты во весь дух, как будто бы Сам сатана за тобою по пятам гнался?" "Поневоле побежишь, когда сатанинская одежда..." "Эй, голубчик, обманывай других этим. Будет еще тебе от заседателя за то, Чтоб не пугал чертовщиною людей". "Лови, лови его!" Послышался крик на другом конце улицы. И глазам нашего черевика представился Кум в самом жалком положении, с заложенными Назад руками, ведомый несколькими хлопцами. "Чудеса завелись, говорил один из них. Послушали бы вы, что рассказывает этот мошенник, Когда стали спрашивать, отчего бежал он, Как полоумный. Полез, говорит, В карман понюхать табаку и вместо тавлинки вытащил Кусок чертовой свитки, от которой вспыхнул красный Огонь. А он давай Бог ноги. Эге-ге! Да это из одного гнезда обе птицы. Вязать их обоих Вместе!" "Может, и в самом деле, кум, ты подцепил Что-нибудь?" спросил черевик, лежа связанный вместе С кумом под соломенною ядкою. "И ты туда же, кум. Чтобы мне отсохнули руки ноги, Если что-нибудь когда-либо крал, выключая разве Вареники со сметаною у матери. Да и то еще когда мне было лет десять От роду". За что же это, кум, на нас напасть такая? Тебе еще ничего. Тебя винят, по крайней мере, За то, что у другого украл. За что же мне, несчастливцу, недобрый поклеп такой? Будто у самого себя стянул кобылу. Видно нам, кум, на роду уже написано не иметь Счастья. Горе нам, сиротам бедным. Тут оба кума принялись всхлипывать навзрыд. "Что с тобой, Солопий?" Сказал вошедший в это время Грицько. "Кто это связал тебя?" "А, Голопупенко, Голопупенко! Закричал обрадовавшись Солопий. Вот это тот самый кум, об котором я говорил Тебе". "Что ж ты, кум, так и не уважил Такого славного парубка?" "Вот как видишь, продолжал Черевик, Обратясь к Грицьку, наказал Бог, Видно, за то, что провинился перед тобой. Прости, добрый человек. Ей-богу, рад был бы сделать все для тебя, Но что прикажешь? В старухе дьявол сидит". "Я не злопамятен, Солопий. Если хочешь, я освобожу тебя". Тут он мигнул хлопцам, и те же самые, Которые сторожили его, кинулись развязывать. "Зато и ты делай как нужно. Свадьбу, да и попируем так, чтобы целый год болели Ноги от гопака". "Добре, от добре", сказал Солопий, Хлопнув руками. "Да мне так теперь сделалось весело, Как будто мою старуху москали увезли. Да что думать, годится или не годится? Так сегодня свадьбу, да и концы в воду". "Смотри же, Солопий, через час я буду к тебе. А теперь ступай домой. Там ожидают тебя покупщики Твоей кобылы и пшеницы". "Как? Разве кобыла нашлась?" "Нашлась". Черевик от радости стал неподвижен, Глядя вслед уходившему Грицьку. "Что, Грицько, худо мы сделали свое дело? Сказал высокий цыган спешившему парубку. Волы ведь мои теперь?" "Твои, Твои!"