Сорочинская ярмарка, Чт. 7

Подперши локтем хорошенький подбородок свой, Задумалась Параска, одна сидя в хате. Много грез обвивалось около русой головы. Иногда вдруг легкая усмешка трогала ее алые губки, И какое-то радостное чувство подымало темные ее Брови. То снова облако задумчивости опускало их на карие Светлые очи. Ну что, если не сбудется то, что говорил он? Ну что, если меня не выдадут? Если... Нет, нет, этого не будет. Мачеха делает все, что ей не вздумается. Разве я не могу делать того, что мне вздумается? Упрямства-то у меня достанет. Какой же он хороший, как чудно горят его черные Очи, как любо говорит он: "Парасю, Голубка". Как пристала к нему белая свитка. Еще бы пояс поярче. Пускай уже, правда, я ему вытку, как перейдем жить В новую хату. Не подумаю без радости, как я встречусь тогда Где-нибудь с нею. Я ей ни за что не поклонюсь, хоть она Себя тресни. Нет, мачеха, полно колотить тебе свою Падчерицу. Скорее песок взойдет на камни, И дуб погнется в воду, как верба, Нежели я нагнусь перед тобою. Да, я и позабыла. Дай примерить очипок, хоть мачехин. Как-то он мне придется. Тут встала она, держа в руках зеркальце и, Наклонясь к нему головою, трепетно шла по хате, Как будто бы опасаясь упасть, видя под собою вместо Полу потолок с накладенными под ним досками, С которых низверился недавно Попович, И полки, уставленные горшками. Наконец левая рука ее опустилась и уперлась в бок, И она пошла танцевать, побрякивая подковами, Держа перед собою зеркало и напевая любимую свою Песню. Черевик заглянул в это время в дверь и, Увидя дочь свою, танцующую перед зеркалом, Остановился. Долго глядел он, смеясь невиданному капризу девушки, Которая, задумавшись, не примечала, казалось, Ничего. Но когда же услышал знакомые звуки Песни, жилки в нем зашевелились. Гордо подбоченившись, выступил он вперед и Пустился вприсядку, позабыв про все дела свои. Громкий хохот кума заставил обоих вздрогнуть. Вот хорошо! Батька с дочкой затеяли здесь сами свадьбу. Ступайте же скорее, жених пришел. При последнем слове Параска вспыхнула ярче алой Ленты, повязывавшей ее голову, А беспечный отец ее вспомнил, зачем пришел он. Ну, дочка, пойдем скорее. Хивря с радости, что я продал кобылу, Побежала, говорил он, боязливо оглядываясь по Сторонам. Побежала закупать себе плах и дерюг Всяких. Так нужно до приходу ее все кончить. Не успела переступить она за порог хаты, Как почувствовала себя на руках парубка в белой Свитке, который с кучей народа выжидал ее на Улице. Боже, благослови, сказал Черевик, Складывая им руки. Пусть их живут, как венки вьют. Тут послышался шум в толпе. Я скорее тресну, чем допущу до этого, Кричала сожительница Солопия, которую, Однако ж, с хохотом отталкивала толпа народа. Нет, нет, этого-то не будет, кричала Хивря. Но никто не слушал ее. Несколько пар обступило новую пару и составили Около нее непроницаемую танцующую стену. Странное, неизъяснимое чувство овладело бы зрителем При виде, как от одного удара смычком музыканта в Сермяжной свитке с длинными закрученными усами все Обратилось волею-неволею к единству и перешло в Согласие. Люди, на угрюмых лицах которых, Кажется, век не проскальзывала улыбка, Притоптывали ногами и вздрагивали плечами. Все неслось, все танцевало. Но еще неразгаданное чувство пробудилось бы в Глубине души при взгляде на старушек, На ветхих лицах которых веяло равнодушие могилы, Толкавшимся между новым смеющимся живым человеком. Беспечные, даже без детской радости, Без искры сочувствия они тихо покачивали Охмелевшими головами, подтанцовывая за Веселящимся народом, не обращая даже глаз на молодую Чету. Гром, хохот, песни Слышались тише и тише. Смычок умирал, Слабея и теряя неясные звуки в пустоте Воздуха. Еще слышалось где-то топанье, Что-то похожее на ропот отдаленного моря, И скоро все стало пусто И глухо. Не так ли и радость, прекрасная непостоянная Гостья, Улетает от нас, И напрасно одинокий звук думает выразить веселье. В собственном эхе слышит уже он грусть и пустыню, И дико внемлет ему. Не так ли резвые други бурной и вольной юности Поодиночке один за другим теряются по свету И оставляют наконец одного Старинного брата их? Скучно стало Ему. И тяжело, и грустно становится сердцу, И нечем помочь ему.