Действие IV. Явления 1–7

У Фамусова в доме парадные сени, Большая лестница из второго жилья, К которой примыкают многие побочные из антресолей. Внизу справа выход на крыльцо и швейцарское ложе, Слева комната Молчалина. Ночь, Слабое освещение, Лакеи, иные суетятся, иные спят в ожидании господ Своих. Графиня бабушка, графиня внучка, Впереди их лакей. Графини Хрюминой карета. Ну, бал! Ну, Фамусов! Умел гостей назвать. Какие-то уроды с того света. И не с кем говорить, и не с кем Танцевать. Поедем, матушка, мне прав и не под Силу. Когда-нибудь я с бала да в могилу. Карета Горича. Мой ангел, Жизнь моя Бесценный, душечка! Попош, Что так уныла? Признайся, весело у Фамусовых было. Наташа, матушка, дремлю на балах я, До них смертельно неохотник. А не протиплюсь, твой работник. Дежурю за полночь, подчас тебе в угодность, Как ни грустно, пускаюсь по команде в пляс. Ты притворяешься, и очень неискусно. Охота смертная прослыть за старика. Бал вещь хорошая, Неволя-то горька. И кто жениться нас не волит? Ведь сказано шиному на роду-Карете барынис и Гневаться изволят. Иду, Иду. Появляется Чацкий. Кричи, чтобы скорее подавали. Ну вот и день прошел, И с ним Все призраки, Весь чад и дым надежд, Которые мне душу наполняли. Чего я ждал? Что думал здесь найти? Где прелесть эта встреч, Участье в ком живое, Крик, радость, обнялись. Пустое. В повозке так-то на пути необозримые равнины, Сидя праздно, Все что-то видно впереди. Светло, сине, Разнообразно. И едешь час, и два, День целый. Вот трезвон. Домчались к отдыху, ночлег. Куда ни взглянешь, Все та же гладь И степь, И пусто, и мертво. Досадно. Мочи нет, чем больше думать станешь. Готовы? Кучера-с нигде, вишь, не найдут. Пошел ищи, не ночевать же тут. Репетилов вбегает с крыльца, при самом входе падает Со всех ног и поспешно оправляется. Тфу, оплошал! Ах, мой Создатель, Дай протереть глаза. Откуда вы, приятель? Сердечный друг, любезный друг, Mon cher. Вот фарсы мне как часто были петы, Что пустомеля я, что глуп, что суеверен, Что у меня на все предчувствия, приметы. Сейчас растолковать прошу. Как будто знал, сюда спешу, хвать о порог, Задел ногою и растянулся во весь рост. Пожалуй, смейся надо мною, что Репетилов врет, Что Репетилов прост, а у меня к тебе Влечение, род недуга, Любовь какая-то и страсть. Готов я душу прозаклясть, что в мире не найдешь Себе такого друга, такого верного. Ей-ей! Пускай лишусь жены, детей, Оставлен буду целым светом, пускай умру на месте Этом и разразит меня Господь. Да полно, вздор молоть. Не любишь ты меня. Естественное дело. С другими я и так, и сяк, с тобою Говорю несмело. Я жалок, я смешон, Я неуч, я дурак. Вот странное уничижение. Ругай меня. Я сам кляну свое рождение, когда подумаю, Как время убивал. Скажи, который час? Час ехать спать ложиться. Коли явился ты на бал, так можешь воротиться. Что бал, братец, где мы всю ночь до бела Дня в приличиях скованы, не вырвемся из ига. Читал ли ты? Есть книга. А ты читал? Задача для меня. Ты Репетилов ли? Зови меня вандалом. Я это имя заслужил, людьми пустыми дорожил, Сам бредил целый век обедом или балом. Об детях забывал, обманывал жену, Играл, проигрывал, в опеку взят указом. Танцовщицу держал, и не одну, трех разом. Пил мертвую, не спал ночей по девяти. Все отвергал: законы, совесть, Веру. Послушай, ври да знай же меру. Есть от чего в отчаяние прийти. Поздравь меня! Теперь с людьми я знаюсь, с Умнейшими. Всю ночь не рыщу напролет. Вот нынче, например. Что ночь одна? Не в счет. Зато спроси, где был. И сам я догадаюсь. Чай, в клубе. В английском. Чтоб исповедь начать, из шумного я заседанья, Пожалуйста, молчи. Я слово дал молчать. У нас Есть Общество И тайное собрание. По четверикам. Секретнейший союз. Ах, я, братец, боюсь. Как? В клубе? Именно. Вот меры чрезвычайные, Чтоб взашей прогнать и вас и ваши тайны. Напрасно страх тебя берет. Вслух громко говорим. Никто не разберет. Я сам, как схватятся о камерах, Присяжных, о Байроне, ну, о материях важных, Частенько слушаю, не разжимая губ. Мне не под силу, брат, и чувствую, Что глуп. Ах, Александр, У нас тебя недоставало! Послушай, миленький, потешь меня хоть мало. Поедем-ка сейчас мы. Благо на ходу. С какими я тебя сведу людьми! Уж на меня нисколько не похожи. Что за люди, mon cher? Сок умной молодежи. Бог с ними с тобой. Куда я поскачу? Зачем? В глухую ночь. Домой. Я спать хочу. Э, брось! Кто нынче спит? И полно, без прелюдий решись. А мы, у нас решительные люди, горячих дюжина Голов. Кричим, подумаешь, что сотни голосов. Да и с чего беснуетесь вы столько? Шумим, братец, шумим! Шумите вы и только. Не место объяснять теперь и недосуг. Но государственное дело, оно, вот видишь, Не созрело. Нельзя же вдруг. Что за люди, mon cher? Без дальних я историй скажу тебе. Во-первых, князь Григорий, чудак Единственный, нас со смеху морит. Век с англичанами, вся английской складки. Также он сквозь зубы говорит и так же коротко Обстрижен для порядка. Ты не знакомо? Познакомься с ним. Другой Варкулов Евдоким. Ты не слыхал, Как он поет? О, диво! Послушай, милый. Особливо есть у него любимое одно Un Homme La Charme. Но, но, но! Еще у нас два брата, Левон и Боренька. Чудесные ребята! Об них не знаю, что сказать. Но если гения прикажете назвать, Удушьев Ипполит Маркелыч. Ты сочинения его читал ли что-нибудь? Хоть мелочь. Прочти, братец. Да он не пишет ничего. Вот этаких людей, бась, три, приговаривает: Писать, писать, писать! В журналах можешь ты, однако, отыскать его отрывок, Взгляд и нечто. Об чем бишь нечто? Обо всем. Все знает. Мы его на черный день пасем. Но голова у нас, Какой в России нету. Не надо называть. Узнаешь по портрету. Ночной разбойник, Дуэлист, В Камчатку сослан был, вернулся алеутом И крепко на руку нечист. Да умный человек не может быть не плутом, Когда же об честности высокой говорит, Каким-то демоном внушаем. Глаза в крови, лицо горит, сам Плачет, и мы все рыдаем. Вот люди! Есть ли им подобные? Навряд. Ну, между ними я, конечно, Зауряд. Немножко поотстал, ленив, Подумать ужас. Однако ж я, когда умишком понатужусь, Засяду, часу не сижу и как-то невзначай вдруг Каламбур рожу. Другие у меня мысль эту же подцепят и вшестером, Глядь, водевильчик слепят. Другие шестеро на музыку кладут, Другие хлопают, когда его дают. Брат, смейся, что любо, любо. Способностями Бог меня не наградил, Дал сердце доброе. Вот чем я людям мил. Совру простят. Карета Скалозуба! Чья? Ах, Скалозуб, душа моя! Постой, куда же? Сделай дружбу. Куда деваться мне от них? Входит в швейцарскую. Слух об тебе давно затих. Сказали, что ты в полк отправился на службу. Знакомы вы. Упрямец ускакал. Нет нужды. Я тебя нечаянно сыскал, И просим-ка со мной сейчас без отговорок. У князь Григория теперь народу тьма, Увидишь человек на сорок. Ух, сколько, братец, там ума! Всю ночь толкуют, не наскучат. Во-первых, напоят шампанским на убой, А во-вторых, таким вещам научат, Каких, конечно, нам не выдумать с тобой. Избавь, ученостью меня не обморочишь. Склей кай других. А если хочешь, я князь Григорию и вам Фельдфебеля Вольтеры дам. Он в три шеренги вас построит. А пикнете, так мигом успокоит. Все служба на уме. Mon cher, гляди сюда. И я в чины бы лез да неудачи встретил, Как, может быть, никто и никогда. По статской я служил тогда барон фон Клоц в министры метил, а я к нему в Зятья шел напрямик, без дальней думы, С его женой и с ним пускался в реверси. Ему и ей какие суммы спустил, что боже упаси! Он на Фонтанке жил. Я возле дом построил с колоннами огромный. Сколько стоил. Женился наконец на дочери его. Приданного взял шиш. По службе ничего. Тесть немец. А что проку? Боялся, видишь, он упреку за слабость будто бы к Родне. Боялся, прах его возьми! Да легче ли мне? Секретари его все хамы, все продажные людишки, Пишущие твари, все вышли в знать, Все нынче важные. Гляди-ка в адрес-календарь. Тьфу, службы и чины, кресты, души мытарства. Лохмотьев Алексей чудесно говорит, Что радикальные потребны тут лекарства, Желудок дольше не варит. Останавливается, увидя, что Загорецкий заступил Место Скалозуба, который покуда уехал. Извольте продолжать. Вам искренно признаюсь, такой же я, Как вы, ужасный либерал. И оттого, что прям и смело объясняюсь, Куда как много потерял. Все врозь, не говоря ни слова. Чуть из виду один, гляди, уж нет другого. Был Чацкий, вдруг исчез, Потом и Скалозуб. Как думаете вы об Чацком? Он не глуп. Сейчас столкнулись мы, тут всякие турусы, И дельный разговор зашел про водевиль. Да, водевиль есть вещь, а прочее все диль. Мы с ним, У нас Одни и те же вкусы. А вы заметили, что он в уме серьезно поврежден? Какая чепуха! А в нем все этой веры. Вранье. Спросите всех. Химеры. А кстати, вот князь Петр Ильич, Княгиня и с княжнами. Дичь. Княжны, пожалуйте. Скажите ваше мнение, безумный Чацкий или нет? Какое ж в этом есть сомнение? Про это знает целый свет. Дрянские, Хворовы, Барлянские, Скачковые. Ах, вести старые, кому они новы? Кто сомневается? Да вот не верит. Вы! Месье Репетилов, вы? Месье Репетилов! Что вы! Да как вы, можно б против всех. Да почему вы? Стыд и смех. Простите, я не знал, Что это слишком гласно. Еще не гласно бы, с ним говорить опасно. Давно бы запереть пора. Послушать, так его мизинец умнее всех и даже князь Петра. Я думаю, он просто якобинец, Ваш Чацкий. Едемте. Князь, ты везти бы мог Катишь или Зизи, Мы сядем в шестиместный. Княгиня, Карточный должок. За мною, матушка. Прощайте. Княжеская фамилия уезжает и Загорецкий тоже.