Пир во время чумы: Сестра моей печали и позора

Сестра моей печали и позора, приляг на грудь мою. Ужасный демон Приснился мне. Весь черный, белоглазый, он звал меня в Свою тележку. В ней лежали мертвые и лепетали ужасную неведомую Речь. Скажите мне, Во сне ли это было? Проехала ль телега? Ну, Луиза, развеселись! Хоть улица вся наша безмолвное убежище от смерти, Приют пиров, ничем не возмутимых, Но знаешь, эта черная телега имеет право Всюду разъезжать. Мы пропускать ее должны. Послушай ты, Вальсингам, Для пресеченья споров и следствий женских обмороков Спой нам песню. Вольную, живую песню, не грустию шотландской Вдохновенну, а буйную, вакхическую песнь, Рожденную за чашею кипящей. Такой не знаю. Но спою вам гимн я в честь чумы. Я написал его прошедшей ночью, Как расстались мы. Мне странная нашла охота к рифмам впервые в жизни. Слушайте ж меня. Охриплый голос мой приличен песне. Когда могучая зима, Как бодрый вождь, ведет сама на нас косматые Дружины своих морозов и снегов, Навстречу ей трещат камины, и весел зимний жар Пиров. Царица грозная Чума теперь идет на нас сама и Льстится жатвою богатой, и к нам в окошко день И ночь стучит могильною лопатой. Что делать нам и чем помочь? Как от проказницы-зимы, запремся так же от чумы, Зажжем огни, нальем бокалы, утопим весело умы И, заварив пиры да балы, восславим царствие Чумы. Есть упоение в бою и бездной мрачной на краю, И в разъяренном океане средь грозных волн и бурной Тьмы, и в аравийском урагане, и в дуновении чумы. Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного Таит неизъяснимы наслажденья, бессмертья может Быть залог. И счастлив тот, кто средь волненья их Обретать и ведать мог. Итак, хвала тебе, чума! Нам не страшна могилы тьма, нас не смутит твое Призванье. Бокалы пеним дружно мы, И девы розы пьем дыханье, быть может, Полное чумы. Входит старый священник. Безбожный пир, безбожные безумцы! Вы пиршеством и песнями разврата ругаетесь над Мрачной тишиной, повсюду смертью распространенной. Средь ужаса плачевных похорон, Средь бледных лиц молюсь я на кладбище, А ваши ненавистные восторги смущают тишину Гробов и землю над мертвыми телами потрясают. Когда бы стариков и жен моленья не осветили Общей смертной ямы, подумать мог бы я, Что нынче бесы погибший дух безбожника Терзают и в тьму кромешную тащат со Смехом. Он мастерски, аббат, говорит. Ступай, старик, ступай своей дорогой. Я заклинаю вас святою кровью Спасителя, Распятого за нас! Прервите пир чудовищный, когда желаете вы Встретить в небесах утраченных возлюбленные души. Ступайте по своим домам. Дома у нас печальны. Юность любит радость. Ты ли это, Вальсингам? Ты ль самый тот, кто три тому недели на Коленях труп матери, рыдая, обнимал и с воплем Бился над ее могилой? Иль думаешь, она теперь не плачет? Не плачет горько в самых небесах, Взирая на пирующего сына, в пиру разврата слыша Голос твой, поющий бешеные песни между Мольбы святой и тяжких воздыханий. Ступай за мной. Зачем приходишь ты меня тревожить? Не могу, не должен я за тобой идти. Я здесь удержан отчаяньем, воспоминаньем страшным, Сознаньем беззакония моего и ужасом той мертвой Пустоты, которую в моем дому встречаю. И новостью сих бешеных веселий, И благодатным ядом этой чаши, и ласками, Прости меня, Господь, погибшего, но милого создания. Тень матери не вызовет меня отселе. Поздно слышу голос твой, меня зовущий. Признаю усилье меня спасти. Старик, иди же с миром. Но проклят будь, кто за тобой пойдет. Браво, браво! Достойный председатель. Вот проповедь тебе. Пошел, пошел. Матильды чистый дух тебя зовет. Клянись же мне с поднятой к небесам увядшей Бледною рукою оставить в гробу навек умолкнувшее Имя. О, если б от очей ее бессмертных скрыть Это зрелище! Меня когда-то она считала чистым, Гордым, вольным и знала рай в объятиях моих. Где я? Святое чадо света. Вижу тебя я там, куда мой падший дух не Достигнет уже. Он сумасшедший, Он бредит о жене похороненной. Пойдем, пойдем. Отец мой, ради бога, оставь меня. Спаси тебя Господь. Прости, мой сын. Уходит. Пир продолжается. Председатель остается погруженный в глубокую Задумчивость.