Пир во время чумы: Улица. Накрытый стол

Улица. Накрытый стол. Несколько пирующих мужчин и женщин. Председатель, Молодой человек, Мэри, Луиза. Пир Во время чумы. Почтенный председатель! Я напомню О человеке, очень нам знакомом, О том, чьи шутки, повести смешные, Ответы острые и замечанья, столь едкие в их важности Забавной, Застольную беседу оживляли и разгоняли мрак, Который ныне зараза, гостья наша, Насылает На самые блестящие умы. Тому два дня Наш общий хохот славил его рассказы. Невозможно быть, чтоб мы в своем веселом пированьи Забыли Джексона. Его здесь кресла стоят пустые, Будто ожидая весельчака. Но он ушел уже в холодные подземные Жилища. Хотя красноречивейший язык не умолкал еще во прахе Гроба, Но много нас еще живых, И нам причины нет печалиться. Итак, Я предлагаю выпить в его память С веселым звоном рюмок, с восклицаньем, Как будто б был он жив. Он выбыл первый Из круга нашего. Пускай в молчании Мы выпьем в честь его. Да будет так. Твой голос, милая, выводит звуки родимых Песен с диким совершенством. Спой, Мэри, нам уныло и протяжно, Чтоб мы потом к веселью обратились, Безумнее, как тот, кто от земли был отлучен Каким-нибудь виденьем. Было время, процветала в мире наша сторона. В воскресенье, бывало, церковь Божия полна. Наших деток в шумной школе раздавались голоса, И сверкали в светлом поле серпы, Быстрая коса. Ныне церковь опустела, школа глухо заперта, Нива праздно перезрела, роща темная пуста. И селенье, как жилище погорелое, Стоит. Тихо все, одно кладбище не пустеет, Не молчит. Поминутно мертвых носят, и стенания живых Боязливо Бога просят упокоить души их. Поминутно место надо, и могилы меж собой, Как испуганное стадо, жмутся тесной чередой. Если ранняя могила суждена моей весне, Ты, кого я так любила, чья любовь отрада мне, Я молю, не приближайся к телу Дженни ты своей. Уст умерших не касайся, следуй издали за ней. И потом оставь селенье, уходи куда-нибудь, Где б ты мог души мученье усладить и отдохнуть. И когда зараза минет, посети мой бедный прах. А Эдмонда не покинет Дженни даже в небесах. Благодарим, задумчивая Мэри. Благодарим за жалобную песню. В дни прежние чума такая ж, видно, Холмы и долы ваши посетила. И раздавались жалкие стенанья по берегам потоков и Ручьев, бегущих ныне весело и мирно сквозь Дикий рай твоей земли родной. И мрачный год, в который пало столько отважных, Добрых и прекрасных жертв, едва оставил память о Себе в какой-нибудь простой пастушьей песне, Унылой и приятной. Нет, ничто так не печалит нас среди веселий, Как томный, сердцем повторенный звук. Не в моде Теперь такие песни, Но все ж есть еще простые души, Рады таять от женских слез и слепо верят им. Она уверена, что взор слезливый ее неотразим. А если б тоже о смехе думала своем, То, верно, все б улыбалась. Вальсингам хвалил крикливых северных красавиц, Вот она и растоналась. Ненавижу волос шотландских этих желтизну. Послушайте, Я слышу стук колес. Едет телега, наполненная мертвыми телами. Негр управляет ею. Ага, Луизе дурно. В ней, я думал, по языку судя, Мужское сердце. Но так-то нежного слабей, жестокий, И страх живет в душе, страстьми томимый. Брось, Мэри, ей воды в лицо. Ей лучше