Дядя Ваня, Чт. 1

Усадьба в одном из отдаленных уездов России. Здесь, в усадьбе, уже много лет безвыездно живут Иван Петрович Войницкий, его мать Марья Васильевна и Племянница Соня. Весной в усадьбу приехал отец Сони, Профессор в отставке Серебряков, с молодой женой Еленой Андреевной. Погожий ясный день, начало лета. Солнечные лучи пробиваются сквозь густую листву, Яркой светлой зеленью вспыхивают вдруг листья старых Деревьев. Возле самой террасы в тени большого тополя Сервирован стол для чая. Старая нянька Войницких, Марина, сидит у заглохшего Самовара, Медленно шевеля спицами, вяжет чулок. Рядом, прислонившись к тополю, Стоит доктор Михаил Львович Астров. Лицо его обращено в глубину сада. Кушай, батюшка. Что-то не хочется. Может, водочки выпьешь? Нет, я не каждый день водку пью. К тому же душно. Нянька, сколько прошло, как мы знакомы? Сколько? Дай Бог память. Ты приехал сюда в эти края когда? Еще жива была Вера Петровна, Сонечкина мать. Ты при ней к нам две зимы ездил. Ну, значит, лет одиннадцать прошло, А может, и больше. Сильно я изменился с тех пор? Сильно. Тогда ты молодой был, Красивый, А теперь постарел. Ну и красота уж не та. Что сказать? И водочку пьешь. Да, В десять лет другим человеком стал. А какая причина? Заработался, нянька. От утра до ночи все на ногах, покоя не Знаю, а ночью лежишь под одеялом и боишься, Как бы к больному не потащили. За все время, пока мы с тобой знакомы, У меня ни одного дня не было свободного. Как не постареть? Да и сама по себе жизнь скучна, Глупа, грязна. Затягивает эта жизнь. Кругом тебя одни чудаки, сплошь чудаки, А поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам Незаметно для себя становишься чудаком. Неизбежная участь. Ишь, громадные усы выросли, Глупые усы. Я стал чудаком, нянька. Поглупеть-то я еще не поглупел. Бог милостив, мозги на своем месте, Но чувства как-то притупились. Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, Никого я не люблю. Вот разве тебя только люблю. У меня в детстве была такая же нянька. Может, ты кушать хочешь? Нет. В Великом посту на третьей неделе поехал я в Малицкое на эпидемию. Сыпной тиф. В избах народ вповалку, грязь, Вонь, дым. Телята на полу с больными вместе, Поросята тут же. Возился я целый день, не присел, Маковой росинки во рту не было. А приехал домой, не дают отдохнуть. Привезли с железной дороги стрелочника. Положил я его на стол, Чтобы ему операцию делать, А он возьми и умри у меня под хлороформом. И когда вот не нужно, Чувства проснулись во мне, И защемило мою совесть, Точно это я умышленно убил его. Сел я, закрыл глаза вот эдак И думаю: Те, которые будут жить через сто, Двести лет после нас И для которых мы теперь пробиваем дорогу, Помянут ли нас добрым словом? Нянька! Ведь не помянут. Люди не помянут, Зато Бог помянет. Вот спасибо. Хорошо ты сказала. Из дома выходит Иван Петрович Войницкий. Потягиваясь, он отдыхал. Подходит к Астрову и Марине, садится в кресло. Да, Да. Выспался? Да, очень. С тех пор, как здесь живет профессор со своей Супругой, жизнь выбилась из колеи. Сплю не вовремя. За завтраком, обедом ем разные кабули, Пью вина. Нездорово все это. Прежде минуты свободной не было. Я и Соня работали, мое почтение. А теперь работает одна Соня, а я только сплю, Ем, пью. Нехорошо. В порядке. Профессор встает в двенадцать часов, А самовар кипит с утра, все его дожидается. Без них обедали всегда в первый часу, Как везде у людей, а при них в седьмом. Ночью профессор пишет, читает. Вдруг часу во втором звонок. Что такое? Батюшки, чаю! А будить для него народ. Ставь самовар. Порядки. И долго они еще здесь проживут? Сто лет. Профессор решил поселиться здесь. Вот и теперь тоже. Самовар уже два часа на столе, А они гулять пошли. Идут, идут, не волнуйся. Возвращаются с прогулки профессор Серебряков под Руку с Соней, Елена Андреевна и Телегин, Бедный сосед Войницких, постоянно живущий у них в Доме. Профессор улыбается, очевидно, Довольный прогулкой. Прекрасно, прекрасно. Чудесные виды. Замечательные, ваше превосходительство. А завтра мы поедем в лесничество, Папа. Ты хочешь? Господа, чай пить. Друзья мои, пришлите мне чай в кабинет, Будьте добры. Мне сегодня нужно еще кое-что сделать. А в лесничестве, папа, тебе непременно понравится. Елена Андреевна, Соня и профессор уходят в дом. Телегин садится возле Марины, Она наливает ему чай. Войницкий смотрит вслед профессору. Жарко, душно, а наш великий ученый в пальто, В калошах, с зонтиком и в перчатках. Стало быть, бережет себя. А как она хороша, как хороша! Во всю свою жизнь не видел женщины красивее. Еду ли я по полю, Марина Тимофеевна, Гуляю ли в тенистом саду, Смотрю ли на этот стол, я испытываю Неизъяснимое блаженство. Погода очаровательная, птички поют. Живем мы все в мире и согласии. Чего еще нам? Марина передает Телегину стакан чая. Чувствительно вам благодарен. Глаза. Чудная женщина. Расскажи-ка что-нибудь, Иван Петрович. Что тебе рассказывать? Нового нет ничего. Ничего, все старо. Я тот же, что и был. Пожалуй, стал хуже. Обленился, ничего не делаю, только ворчу, Как старый хрен. Моя старая галка маман все еще лепечет про женскую Эмансипацию. Одним глазом смотрит в могилу, А другим ищет в своих умных книжках зарю новой Жизни. А профессор? А профессор по-прежнему С утра до глубокой ночи сидит у себя в Кабинете и пишет, напрягши ум, Наморщивши чело, все оды пишем, Пишем и ни себе, ни им похвал нигде не Слышим. Бедная бумага! Он бы лучше свою автобиографию написал. Какой это превосходный сюжет! Отставной профессор, понимаешь ли, старый сухарь, Ученый вобла. Подагра, ревматизм, мигрень, от ревности и Зависти вспухла печенка. Живет эта ученая вобла в имении своей первой жены. Живет поневоле, потому что жить в городе ему не По карману. Вечно жалуется на свои несчастья, Хотя сам, в сущности, необыкновенно счастлив. Ты только подумай, какое счастье! Сын простого дьячка, бурсак добился ученых степеней, Кафедры, стал его превосходительством, Зятем сенатора и прочее, и прочее. Все это неважно, впрочем. Но ты возьми вот что. Человек ровно двадцать пять лет читает и пишет об Искусстве, ничего не понимая в искусстве. Двадцать пять лет он пережевывает чужие мысли о Реализме, натурализме и всяком другом вздоре. Двадцать пять лет читает и пишет о том, Что умным давно уже известно, а для глупых Неинтересно. Значит, двадцать пять лет переливает из пустого в Порожнее. И в то же время какое самомнение, Какие претензии! Он вышел в отставку, и его не знает ни Одна живая душа. Совершенно неизвестен. Значит, двадцать пять лет занимал чужое место. А посмотри, Шагает как полубог. Ну, ты, кажется, завидуешь. Да, завидую. А какой успех у женщин! Ни один Дон Жуан не знал такого полного успеха. Его первая жена, Моя сестра, Прекрасное, кроткое создание, чистое, Как вот это голубое небо, Благородное, великодушное, имевшее поклонников Больше, чем он учеников. Любила его так, как могут любить только одни чистые Ангелы таких же чистых и прекрасных, Как они сами. Моя мать, его теща, до сих пор обожает его. До сих пор он внушает ей священный ужас. Его вторая жена красавица, умница. Вы ее только что видели. Вышла за него, когда уж он был стар. Отдала ему свою молодость, красоту, Свободу, свой блеск. За что? Почему? Она верна профессору. К сожалению, да. Почему же к сожалению? Потому что эта верность фальшива от начала до конца. В ней много риторики, но нет логики. Изменить старому мужу, которого терпеть не можешь, Это безнравственно. Стараться же заглушить в себе бедную молодость и Живое чувство это не безнравственно. Ваня, Я не люблю, когда ты это говоришь. Ну вот право, кто изменяет жене или мужу, Тот, значит, неверный человек, Тот может изменить и отечеству. Заткни фонтан, Вафля. Позволь, Ваня. Жена моя бежала от меня на другой день после Свадьбы с любимым человеком по причине моей Непривлекательной наружности. После того я своего долга не нарушал. Я до сих пор ее люблю и верен ей, Помогаю, чем могу, и отдал свое имущество на Воспитание деточек, которых она прижила с любимым Человеком. Счастья я лишился, Но у меня Осталась гордость. А она? Молодость уже прошла, Красота под влиянием законов природы поблекла, Любимый человек скончался. Что же у нее осталось? Там, нянечка, мужики пришли, поди поговори с ними. Чай я сама. Это вернулась Соня. Вслед за ней в изящном нарядном платье неторопливо Подходит Елена Андреевна. Вайницкий взглядом следует за каждым ее движением. Елена Андреевна проходит мимо Астрова, Подает ему руку, затем, взяв чашку чая, Садится на качели. Астров подходит к ней. Я ведь к вашему мужу. Вы писали, что он очень болен, ревматизм или еще Что-то. А оказывается, он здоровехонек. Вчера вечером он хандрил, жаловался на боли в ногах. А сегодня ничего. А я-то, сломя голову, скакал тридцать верст. Ну да ничего, ничего, не впервой. Зато уж останусь у вас до завтра. По крайней мере, высплюсь quantum satis. И прекрасно. Это такая редкость, что вы у нас ночуете. Вы небось не обедали? Нет, не обедал. Так вот, кстати, и пообедаете. Мы теперь обедаем в седьмом часу. Подходит Марья Васильевна в темном платье с наколкой На седых волосах. Не обращая ни на кого внимания, садится к столу, Читает. Соня наливает себе чашку чаю, Пьет. Холодный чай. В самоваре уже значительно понизилась Температура. Ничего, Иван Иванович, мы и холодный выпьем. Виноват, Не Иван Иванович, а Илья Ильич. Илья Ильич Телегин или, как некоторые зовут меня По причине моего рябого лица, Вафля. Я когда-то крестил Сонечку. И его превосходительство, ваш супруг, Знает меня очень хорошо. Я теперь у вас живу-с В этом имении-с. Если изволили заметить, Я каждый день с вами обедаю. Илья Ильич наш помощник, правая рука. Давайте, крестненькая, я вам еще налью. Ах! Что с вами, бабушка? Забыла я сказать Александру. Потеряла память. Получила я письмо из Харькова от Пал Алексеича. Прислал свою новую брошюру. Интересно. Интересно, но как-то странно. Опровергает то, что семь лет назад сам же Защищал. Ужасно. Ничего нет ужасного. Пейте, мама, чай. Но я хочу говорить. Но мы уже пятьдесят лет говорим. Говорим, говорим, читаем брошюры. Пора бы уж кончить. Тебе почему-то неприятно слушать, Когда я говорю. Прости, Жора, Но в последний год ты так изменился, Что я совершенно не узнаю тебя. Ты был человеком определенных убеждений, Светлой личностью. О да, я был светлой личностью, От которой никому не было светло. Я был светлой личностью. Нельзя сострить ядовитее. Теперь мне сорок семь лет. До прошлого года я так же, как вы, старался Нарочно отуманить свои глаза вот этой вашей Схоластикой, чтоб не видеть настоящей жизни. И думал, что делаю хорошо. А теперь, если б вы знали, я ночи не Сплю с досады, от злости, что так глупо проворонил Время, когда мог иметь все, чем отказывает теперь Мне моя старость. Дядя Ваня, скучно. Ты как будто в чем-то обвиняешь свои прежние Убеждения. Но виноваты не они, а ты сам. Ты забывал, что убеждения сами по себе ничто. Мертвая буква. Надо было дело делать. Дело? Не всякий способен быть пишущим perpetuum mobile, Как ваш herr профессор. Что ты хочешь этим сказать? Бабушка, дядя Ваня, умоляю вас. Я молчу. Я молчу И извиняюсь. А хорошая сегодня погода, Не жарко. В такую погоду хорошо повеситься. Телегин в стороне от других тихо наигрывает на Гитаре. Марина идет по саду. Цып, цып, цып, цып, цып, цып, цып, Цыпа, цыпа, Нянечка! А? Зачем мужики приходили? Все то же. Опять все насчет пустоши. Цып, цып, цып, цып, цып. Ты кого это? Да пеструшка с цыплятами ушла, Как бы вороны не потаскали. Цып, цып, цып. Телегин играет польку. Все молча слушают. Тихо. Спокойным ясным светом озарен сад. Вдруг на дорожке появляется работник, Быстро подходит к столу. Господин доктор здесь? Пожалуйте, Михаил Иванович, за вами приехали. Откуда? С фабрики. Покорно благодарю. Что ж, надо ехать. Досадно, черт подери! Как это неприятно, право. С фабрики приезжайте обедать. Нет, уж поздно будет. Где уж, куда уж. Вот что, притащи-ка мне, любезный, Рюмку водки, в самом деле. Слушаюсь. Где уж, куда уж