Дядя Ваня, Чт. 3

Неблагополучно в этом доме. Ваша мать ненавидит все, кроме своих брошюр и Профессора. Профессор раздражен, мне не верит, Вас боится. Соня злится на отца, злится на меня и не Говорит со мной вот уже две недели. Вы ненавидите мужа И открыто презираете свою мать. Я раздражена И сегодня раз двадцать принималась плакать. Неблагополучно в этом доме. Оставим философию. Вы, Иван Петрович, образованны и умны, И, кажется, должны бы понять, Что мир погибает не от разбойников, Не от пожаров, А от ненависти, Вражды, От всех этих мелких дрязг. Ваше бы дело не ворчать, А мирить всех. Сначала помирите меня с самим собой. Дорогая моя. Оставьте. Уходите. Сейчас пройдет дождь, все в природе освежится И легко вздохнет. Одного только меня не освежит гроза. Днем и ночью, точно домовой, душит меня мысль, Что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, Оно глупо израсходовано на пустяки, А настоящее ужасно по своей нелепости. Вот вам моя жизнь, моя любовь. Куда мне их девать? Что мне с ними делать? Чувство мое гибнет даром, как луч солнца, Попавший в яму, и сам я гибну. Когда вы мне говорите о своей любви, Я как-то тупею. И не знаю, что говорить. Простите, Я ничего не могу сказать вам. Спокойной ночи. И если б вы знали, Как я страдаю от мысли, что рядом со мной В этом же доме гибнет другая жизнь. Ваша. Чего вы ждете? Какая проклятая философия мешает вам? Поймите, поймите же. Иван Петрович, Вы пьяны? Может быть. Может быть. Где доктор? А он там у меня ночует. Может быть. Может быть, все может быть. И сегодня пили. К чему это? Все-таки на жизнь похоже. Вы не мешайте мне, Элен. Раньше вы никогда не пили и никогда так много Не говорили. Идите спать. Мне с вами скучно. Дорогая моя, чудная. Оставьте меня. Это, наконец, противно. Ушла. Десять лет тому назад Я встречал ее у покойной сестры, Когда ей было семнадцать, мне тридцать семь лет. Отчего я тогда не влюбился в нее и не Сделал ей предложение? Это было так возможно, И была бы она теперь моей женой. Теперь оба мы проснулись бы от грозы. Она испугалась бы грома, А я держал бы ее в своих объятиях, Шептал: "Не бойся, я здесь". Ах, Какие чудные мысли, как хорошо! Я даже смеюсь. Но боже мой, боже мой! Мысли мои путаются в голове. Зачем я стар? Зачем она меня не понимает? О, как я обманут. Я обожал этого профессора, этого жалкого подагрика. Работал на него как вол. Я и Соня выжимали из этого имения последние соки. Мы, точно кулаки, торговали постным маслом, Творогом, горохом. Сами недоедали куска, чтоб из грошей и копеек Собирать тысячи и посылать ему. Я гордился им, его наукой. Я жил, я дышал им. Все, что он писал, изрекал, казалось мне гениальным. Боже, а теперь? Вот он в отставке, И теперь виден весь итог его жизни. После него не останется ни одной страницы труда. Он совершенно неизвестен, ничто, Мыльный пузырь. А я обманут Вижу. Глупо обманут. Войницкий распахнул окно. Блеснула молния, далеко прокатились раскаты грома. Дядя Ваня не отрываясь смотрит в темноту сада. Из мезонина осторожно на цыпочках спускается Астров. За ним Телегин с гитарой. Играй! Все спят. Играй. Ты один здесь? Дам нет? Войницкий не обращает на них внимания. Телегин тихо наигрывает на гитаре. Астров, подбоченясь, слегка приплясывает. Ходи хата, ходи печь. Хозяину негде лечь. А меня гроза разбудила. Ох, Важный дождик! Который теперь час? А черт его знает. Мне как будто бы послышался голос Елены Андреевны. Сейчас она была здесь. Ах, роскошная женщина! Ууу, лекарства. Каких тут только нет рецептов. И харьковский, И московский, И тульский. Всем городам надоел своей подагрой. Он болен или притворяется? Болен. Что ты сегодня такой печальный? Профессора жаль, что ли? Оставь меня. А то может быть, профессор влюблен? Она мой друг. Уже. Что значит это уже? Женщина может быть другом мужчины лишь в такой Последовательности: Сначала приятель, Потом любовница, А затем уж друг. Пошляческая философия. Как? Да. Надо сознаться, Становлюсь пошляком. Видишь, я и пьян. Обыкновенно я напиваюсь так один раз в месяц. Когда бываю в таком состоянии, То становлюсь нахальным и наглым до Крайности. Мне тогда все ни по чем. Я берусь за самые трудные операции и делаю их Прекрасно. Я рисую самые широкие планы будущего. В это время я уж не кажусь себе чудаком И верю, что приношу человечеству громадную пользу. Громадную. И в это время у меня своя собственная философская Система. И все вы, братцы, Представляетесь мне такими букашками, Микробами. Вафля, играй. Дружочек, я бы рад для тебя всей душой, Но пойми же, в доме спят. Играй. Выпить бы надо. Астров подходит к буфету, пробует открыть его, Но дверцы буфета заперты. Пойдем. Там, кажется, у нас еще коньяк остался. А как рассветет, ко мне поедем. Идёте? У меня есть фельдшер, который никогда не скажет «идиот», а «идьёте». Мошенник страшный. Так идёте? Идьёте. Извините, я без галстука. Увидев вошедшую Соню, Астров поспешно уходит. За ним идет Телегин Войницкий продолжает сидеть у окна. А ты, дядя Ваня, опять напился с доктором? Подружились, ясный сокол. Ну, тот-то уж всегда такой. А ты-то с чего? В твои годы это совсем не к лицу. Годы тут ни при чем. Если нет настоящей жизни, Живут миражами. Все-таки лучше, чем ничего. Сено у нас все скошено. Идут каждый день дожди, все гниет, А ты занимаешься миражами. Ты совсем забросил хозяйство. Я работаю одна. Я совсем из сил выбилась. Дядя, У тебя на глазах слезы. Какие слезы? Ничего нет. Вздор. Ты сейчас взглянула на меня, как твоя покойная мать. Милая моя! Милая, дорогая сестра моя, Где она теперь? Если б она знала. Ах, если б она знала! Что? Дядя, что знала? Тяжело, нехорошо. Ничего, после. Ничего, Я уйду. Соня со свечой в руке идет за Войницким, Затем подходит к комнате Астрова. Михаил Львович, Вы не спите? На минутку. Сейчас. За окном светает. Все яснее видны темные от дождя листья тополей. Из своей комнаты выходит Астров. Что прикажете? Сами вы пейте, Если вам это не противно. Но умоляю вас, Не давайте пить дяде, Ему вредно. Хорошо, Мы не будем больше пить. Я сейчас уеду к себе. Решено и подписано. Пока запрягут, будет уже рассвет. Дождь идет. Вы подождите до утра. Гроза идет мимо, только краем захватит. Поеду и пожалуйста, Больше не приглашайте меня к вашему отцу. Я ему говорю «подагра», а он «ревматизм». Я прошу лежать. Он сидит. А сегодня так и вовсе не стал говорить со Мною. Избалован. Хотите закусить? Пожалуй, дайте. Я люблю по ночам закусывать. В буфете, кажется, что-то есть. Соня и Астров подходят к буфету. Он в жизни, говорят, имел большой успех у женщин, И его дамы избаловали. Вот берите сыр. Я сегодня ничего не ел, только пил. У вашего отца тяжелый характер. Ммм, Можно? Астров достает из буфета бутылку вина и Наливает в бокал. Здесь никого нет, и можно говорить прямо. Знаете, мне кажется, что в вашем доме я не Выжил бы одного месяца, задохнулся бы в этом Воздухе. Ваш отец, который весь ушел в свою подагру и В книги. Дядя Ваня со своей хандрой, Ваша бабушка, наконец, ваша мачеха. Что мачеха? В человеке должно быть все прекрасно: И лицо, и одежда, и душа, и мысли. Она прекрасна, спору нет. Но ведь она только ест, спит, гуляет, Чарует всех нас своей красотой и больше ничего. У нее нет никаких обязанностей, На нее работают другие. Ведь так? А праздная жизнь не может быть чистою. Впрочем, может быть, я отношусь слишком строго. Я не удовлетворен жизнью, как ваш дядя Ваня, И оба мы становимся брюзгами. А вы недовольны жизнью? Вообще я жизнь люблю, Но нашу жизнь уездную, русскую, Обывательскую терпеть не могу и презираю ее всеми Силами моей души. А что касается моей собственной личной жизни, То, ей-богу, ней нет решительно ничего хорошего. Знаете, когда идешь темной ночью по лесу, И если в это время вдали светит огонек, То не замечаешь ни утомления, ни потемок, Ни колючих веток, которые бьют тебя по лицу. И