Родина: О пашни, пашни, пашни

О пашни, пашни, пашни. Коломенская Грусть. На сердце день вчерашний, А в сердце светит Русь. Как птицы, свищут версты Из-под копыт коня, И брызжет солнце горстью Свой дождик на Меня. Край ты мой заброшенный, Край ты мой пустырь, Сенокос некошеный, лес да монастырь. Избы забоченились, а и всех-то пять. Крыши их запенились в заревую гать. В окна бьют без промаха вороны крылом. Как метель, черемуха машет рукавом. Уж не сказ ли в прутнике жизнь твоя и Быль, Что под вечер путнику Нашептал ковыль? Заря окликает другую, Дымится овсяная гладь. Я вспомнил тебя, дорогую, Моя одряхлевшая мать. Как прежде, ходя за пригорок, костыль свой сжимая в Руке, Ты смотришь на лунный опорок, плывущий по сонной Реке, и думаешь горько, я знаю, С тревогой и грустью большой, что сын твой по Отчему краю совсем не болеет душой. Потом ты идешь до погоста и, в камень уставясь В упор, вздыхаешь так нежно и просто за братьев Моих и сестер. Пускай мы росли ножевые, а сестры росли как май, Ты все же глаза живые печально не подымай. Довольно скорбеть, довольно. И время тебе подсмотреть, что яблоне тоже больно Терять своих листьев медь. Ведь радость бывает редко, как вешнее звень Поутру. И мне, чем сгнивать на ветках, Уж лучше сгореть на ветру. Ты жива Еще, моя старушка, Жив и я. Привет тебе, привет! Пусть струится над твоей Избушкой Тот вечерний несказанный Свет. Пишут мне, что ты, тая тревогу, Загрустила шибко обо Мне. Что ты часто ходишь на дорогу В старомодном ветхом шушуне. И тебе в вечернем синем мраке Часто видится одно и то Ж, будто кто-то мне в кабацкой Драке Саданул под сердце финский Нож. Ничего, родная, успокойся. Это только тягостная бредь. Не такой уж горькой я пропойца, Чтоб тебя не видя, Умереть. Я по-прежнему такой же нежный И мечтаю только лишь о Том, Чтоб скорее от тоски мятежной Воротиться в низенький наш дом. Я вернусь, когда раскинет ветви По-весеннему наш белый Сад. Только ты меня уж на Рассвете Не буди, Как восемь лет назад. Не буди Того, что отмечталось. Не волнуй того, что не Сбылось. Слишком раннюю утрату и Усталость испытать мне в Жизни привелось. И молиться не учи меня, не надо. Старому возврата больше Нет. Ты одна Мне помощь и отрада, Ты одна мне несказанный Свет. Так забудь же про свою тревогу. Не грусти так шибко обо мне. Не ходи так часто на Дорогу В старомодном ветхом Шушуне. Мы теперь уходим понемногу в ту страну, Где тишь и благодать. Может быть, и скоро мне в дорогу бренные пожитки Собирать. Милые березовые чащи, ты, земля, И вы, равнин пески! Перед этим сонмом уходящих я не в силах скрыть Моей тоски. Слишком я любил на этом свете все, Что душу облекает в плоть. Мир осинам, что, раскинув ветви, Загляделись в розовую водь. Много дум я в тишине продумал, Много песен про себя сложил. И на этой на земле угрюмой Счастлив тем, что я дышал и жил. Счастлив тем, что целовал я женщин, Мял цветы, валялся на траве и зверье, Как братьев наших меньших, никогда не бил по голове. Знаю я, что не цветут там чащи, Не звенит лебяжьей шеи рож. Оттого пред сонмом уходящих я всегда испытываю Дрожь. Знаю я, что в той стране не будет этих Нив, златащихся во мгле. Оттого и дороги мне люди, Что живут со мною На земле. Не жалею, не зову, не плачу. Все Пройдет, как с белых Яблонь дым. Увяданья золотом Охваченный, Я не буду больше Молодым. Увяданья золотом Охваченный, я не Буду больше Молодым. Ты теперь не так уж будешь Биться, Сердце, тронутое Холодком. И страна Березового Не заманит шляться Босиком. Дух бродяжий, ты все реже, реже Расшевеливаешь Пламеню. О, моя утраченная Свежесть, Буйство глаз И половодье Чувств! Я теперь скупее Стал в желаньях. Жизнь Моя, Иль ты приснилась мне? Словно я весенней гулкой Ранью Проскакал на розовом Коне. Все мы, все мы В этом мире тленны. Тихо льется с кленов Листьев медь. Будь же ты вовек Благословенна, Что пришло Процвесть и Умереть. Будь же ты вовек Благословенна, Что пришло Процвесть и Умереть.