Первое видение

Первое видение. Уличный кабачок. Подрагивает бело-матовый свет ацетиленового фонаря в Смятом колпачке. На обоях изображены совершенно одинаковые корабли с Огромными флагами. Они взрезают носами голубые воды. За дверью, которая часто раскрывается, Впуская посетителей, и за большими окнами, Украшенными плющом, идут прохожие в шубах и девушки В платочках под голубым вечерним снегом. За прилавком, на котором водружена бочка с гномом и Надписью «Кружка, бокал», двое совершенно похожих Друг на друга, оба с коками и проборами в Зеленых фартуках. Только у хозяина усы вниз, а у брата его, Полового, усы вверх. У одного окна за столиком сидит пьяный старик, Вылитый Верлен. У другого безусый бледный человек, Вылитый Гауптман. Несколько пьяных компаний. Разговор в одной компании. Купил я эту шубу за двадцать пять рублей, А тебе, Сашка, меньше тридцати ни за что не Уступлю. Да, да врешь ты! Ну да поди ж ты. Ну вот. Ну нет. Молчать, Не ругаться. Еще бутылочку, любезный. Половой подбегает. Слышно, как булькает пиво. Молчание. Одинокий посетитель поднимается из угла и неверной Походкой идет к прилавку. Начинает шарить в блестящей посудине с вареными Раками. Позвольте, господин, так нельзя. Вы у нас всех раков руками переберете. Никто кушать не станет. Посетитель, мыча, отходит. Разговор в другой компании. И танцевала она, милый друг ты мой, скажу тебе, Как небесное создание. Просто взял бы ее за белые ручки и прямо В губки, скажу тебе, поцеловал. Эка, эка, Васенька ты наш размечтался, Залился, как маков цвет. А что она тебе за любовь-то, за любовь-то она Тебе что? И, И, милый друг ты мой, скажу тебе, нехорошо смеяться. Так бы вот взял ее и унес бы от Нескромных взоров. И на улице плясала бы она передо мной на Белом снегу. Как птица летала бы. И откуда мои крылья взялись, сам полетел бы за Ней над белыми снегами. Ты, Васька, смотри того. По первопутку-то не очень полетишь. Тебе б по морозу-то легче, а то с твоей Милой как раз в грязь ты угодишь. Мечтатель. Эх, милые други, в семинарии не учась, Скажу я вам, вы нежных чувств не понимаете. А впрочем, Еще бы певца. Каждому свое, Каждому свое. Гауптман делает выразительные знаки половому. Входит рыжий мужчина и девушка в платочке. Бутылку портвейна, Миша. Продолжает быстро рассказывать мужчине. Только она, милый мой, вышла. Хвать, забыла хозяйку пивом угостить. Сейчас назад. А уж он-то кому-то открыл, Да и роется. Все перерыл, все перерыл. Думал, не скоро вернется. Она, милый мой, кричать, а он, милый мой, Ей рот зажимать. Но все-таки хозяйка прибежала, Да сама кричать, да дворника позвала. Так его, милый мой, сейчас в участок. Дай двугривенный. Мужчина хмуро вынимает Двугривенный. Тебе, небось, жалко. Пей да помалкивай. Молчат, пьют. Вбегает молодой человек и радостно бросается к Гауптману. Костя, друг! Она у дверей дожидает. Да ладно, пошляется еще. Давай выпьем. Верлен громко бормочет. И всем людям свое занятие, и каждому свое Беспокойство. Входит поэт. Ацетилен шипит, похрустывают бублики. Тишина. Подзывает полового. Угостить вас? Половой прирожденный юморист. Великая честь от знаменитого лица-с. Убегает за пивом. Поэт вынимает записную книжку. Половой приносит поэту бутылку пива и садится на Край стула против него. Вы послушайте только. Бродить по улицам, ловить отрывки незнакомых слов, Потом прийти вот сюда и рассказать свою душу Подставному лицу. Непонятно-с, но весьма утонченно-с. Срывается со стула и бежит на зов посетителя. Поэт пишет в книжке, девушка напевает. Как люблю я ее, она за любой. Как люблю я ее, Она за любой. Как люблю я ее, она За Любой. Ночь, улица, фонарь, аптека. Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще Хоть четверть века, Все будет так. Исхода нет. Умрешь, начнешь опять сначала. И повторится все, как Встарь. Ночь, ледяная рябь канала. Аптека, Улица, фонарь, Аптека, Улица, фонарь, Аптека. Улица, Фонарь. Непонятно-с, но весьма утонченно-с. Видеть много женских лиц, сотни глаз больших и Глубоких, синих, темных, светлых, Узких, как глаза рыси, открытых широко, Младенчески. Любить их, желать их. Не может быть человека, который не любит. И вы их должны любить. Слушаю-с. И среди этого огня взоров, Среди вихря взоров возникает внезапно, Как бы расцветает под голубым снегом одно лицо, Единственно прекрасный лик незнакомки под густою Темною вуалью. Вот качаются перья на шляпе, вот узкая рука, Стянутая перчаткой, держит шелестящее платье, Вот медленно проходит она, проходит она. Жадно пьет. По вечерам над ресторанами Горячий воздух дик и глух. И правит окриками пьяными весенний и тлетворный дух. Вдали, над пылью переулочной, Над скукой загородных дач Чуть золотится крендель булочной, И раздается детский плач. И каждый вечер за шлагбаумами, Заламывая котелки Среди канав гуляют с дамами испытанные остряки. Над озером скрипят уключины И раздается женский визг. А в небе, ко всему приученный, Бессмысленно кривится диск. И каждый вечер друг Единственный в моем стакане Отражен. Влагой терпкой И таинственной, Как я, сражен И оглушен. А рядом у соседних столиков Лакеи сонные торчат и пьяницы С глазами кроликов. "Пингина веритас!" Кричат. И каждый вечер в час назначенный. Или это только снится мне? Девичий стан, шелками схваченный, В туманном движется окне. И медленно пройдя меж пьяными, Всегда без спутников, одна, Дыша духами и туманами, Она садится у окна. И веют древними поверьями Ее упругие шелка, И шляпа с траурными перьями, И в кольцах узкая рука. И странной близостью закованный, Смотрю за темную вуаль И вижу берег очарованный И очарованную даль. И перья страуса, Склонённые, В моем качаются Мозгу, И очи синие, Бездонные, Цветут на дальнем Берегу. В моей душе лежит сокровище, и ключ поручен только Мне. Ты, право, пьяное чудовище. Я знаю Истинно В вине. Верлен бормочет. И все проходит, и каждому своя Забота. Танцевала она, как небесный, скажу вам, ангел. А вы, черти и разбойники, не стоите ее мизинца. А впрочем, выпьем. Мечтатель от того и пьешь. И все мы мечтатели. Поцелуй меня, дружок. Обнимаются. И никто ее так не полюбит, Как я. И будем мы на белом снегу свою Грустную жизнь доживать. Она плясать, а я на шарманке играть. И полетим, и под самый серебряный месяц залетим. И туда, черт возьми, скажу я вам дурацким вашим Грязным носам, милые други, не соваться. И все-таки я вас очень люблю и высоко ставлю. Кто из одной бутылки не пивал, Тот и дружбы не видал. Ай да Васька! Уж очень складно. Поцелуемся, дружок. Однако ж будет. Что ее столько на морозе дожидать? Замерзнет совсем. Пойдем, брат Костя. Да брось! Если женскому нраву потакать, так от мужчины ничего Не останется, только ему в рожу плюнут. Пусть пошляется, а мы еще посидим. Молодой человек послушался. Все посетители пьют и хмелеют. Человек в желтом трепанном пальто, сидевший Отдельно, встает и обращается к честной компании с Речью. Государи мои, есть у меня небольшая вещица, Весьма ценная миниатюра. Вытаскивает из кармана камею. Вот-с, не угодно ли? С одной стороны изображение эмблемы, А с другой приятная дама в тунике на земном Шаре сидит и над этим шаром держит скипетр. Подчиняйтесь, мол, повинуйтесь и больше ничего. Все одобрительно смеются. Некоторые подходят и рассматривают камею. Поэт, захмелевши. Вечная сказка. Это она мироправительница. Она держит жезл и повелевает миром. Все мы очарованы ею. Рад служить русской интеллигенции. Дешево продам, хотя досталось недешево, но, Уж как говорится, только по дружбе. Вижу, что любитель. Ну так по рукам. Поэт дает ему монету, Берет камею, разглядывает ее. Человек в пальто садится на свое место. Разговор продолжается только между двумя сидящими за Отдельным столиком. Первый берет юмористический журнал. А теперь пришло время нам повеселиться. Ну, Ваня, слушай! Торжественно разворачивает журнал и читает. Любящие супруги. Муж. Ты, милочка, зайди сегодня к мамаше и попроси. Ишь, черт возьми, здорово! И попроси ее подарить Катеньке куклу. Жена. Что ты, милочка, Катеньке уж скоро двадцать Лет. Ей уж не куколку, а женишка пора подарить. Вот как здорово! Что называется, от души! Чертых дери, ловко пишут. И опять одинокий посетитель шарит в посудине. Он вытаскивает красных раков за клешни, Подержит и положит. И опять хозяин отгоняет его. Поэт рассматривает камею. Вечное возвращение. Снова она объемлет шар земной, И снова мы подвластны ее очарованию. Вот она кружит свой процветающий жезл, Вот она кружит меня, и я кружусь с нею Под голубым, под вечерним Снегом. Танцует, Танцует. Я на шарманке, она под шарманку. Делает пьяные жесты, как будто что-то ловит. Вот не поймал, Опять не поймал. Но и вам, черти, не поймать, если уж мне Не поймать. Медленно, медленно начинают кружиться стены кабачка, Потолок наклоняется, один конец его протягивается Вверх бесконечно. Корабли на обоях, кажется, плывут близко, А все не могут доплыть. Сквозь смутный общий говор человек в пальто, Уже присоединившийся к кому-то, кричит. Нет, я любитель, я люблю острый Сыр. Знаете, такой круглый. Эээ, Забыл название. А вы пробовали? Что пробовал? Вы думаете, нет? Я Рошефор кушал. А знаете, люксембургский так пахнет Нехорошо и шевелится, шевелится. Шмолкает губами, шевелит пальцами. Швейцарский вот что. Ну, этим не удивите. Бри. Ну, это. Это ж знаете. Что знаете? Собеседник уничтожен. Все вертится. Кажется, перевернется сейчас. Корабли на обоях плывут, Вспенивая голубые воды. Одну минуту кажется, что все стоит вверх Ногами. Верлен бормочет: "И всему свой черед, И всем пора идти домой". Шлюха она, ну и пусть шляется. А мы выпьем. Как люблю я Ее. Как люблю я ее. И шарманка плачет, и я плачу, И мы все плачем. Поэт. Синий снег кружится, мягко падает. Синие очи, густая вуаль. Медленно проходит она. Небо открылось. Явись, явись, явись. Весь кабачок как будто нырнул в небо. Стены расступаются. Окончательно наклонившийся потолок открывает небо Зимнее, синее, холодное. В голубых вечерних снегах открывается второе Видение.