Бумага E

Она стерпит сердце и мозга яростное дерби, Штампы, скрепки, степлера железную сцепку. И хоть чиста она, хоть пачкана в клетку и Линию, стерпит то, что я не смог, когда залил Ее чернилами. И когда время искажается, Как в Interstellar, в мыслях о той стерве делил С какой сердце с постелью. Ты диким вепрем в дебри строк, А листок эта молча стерпит, браза, Листок стерпит. Стерпит печать офсетную, Потную ладонь клерка, весточку в клетку с воли на Листке в клетку, ставшая чеком или ставшая чеком с Чем-то. Стерпит басню про Сербию, Сказку про Пеппи, пятно от масел, Пролитый кофе Dr Pepper, прощенные иллюзии Познера, Музыку Вебера, грустную правду жизни убитого рэпера, Стихи хипстеров в джемперах и иных пажей пера. Или хозяев судеб, исковерканную истину, Лишившую кого-то права на амнистию, Сопливую романтику, жуткую мистику, Коричневую пропаганду с желтой публицистикой. И сейчас она терпит таинственно, Будто приснувшись. Что тут хочет воплотить Илюша в жизнь? Живи с душой в ладу смолоду, не со вложенным Кем-то молотом. Сегодня она терпит, завтра станет целым томом твоим. Выбрось в урну, снова тянет к блокноту. Сизый пепел укрывает грязные сугробы. Тлеют табак, горят цветные банкноты. То, что натерпелось, это уходящий в окно дым. Сомнительно выбрось в урну, снова тянет к блокноту. Сизый пепел укрывает грязные сугробы. Тлеют табак, горят цветные банкноты. То, что натерпелось, это уходящий в окно дым. Вата трещит в головах, как старый винил. Тридцать шестая глава, там снова они. В них кованый слог, что едва не сдержав, Обронил. В них броские пляски чернил, Захваты за скилл. Вырос, но фляга свистит и шепчет: "Хули ты снова поник? Думал, что выдал пластид? Да завязывай, родник. Думал, твой бред не Жваго и даже не Федин Двойник?" Бумага мессия все серпит, Поймет и простит касаток пера, Хардкорных мальков-графоманов, абстрактные формы Задорных чернильных кайманов, сценарии порно и Очерки цепких тиранов. Вывезет родненький, ей все по плечу и карману. Одним целлюлоза палач, третьим кормилица. Стилус монтирует срач, папирус не кривится. Старый должок, капитал притаился в чернильнице. Не сдюжишь рублем, закинешь чуть позже кириллицей. Динамик неточен, особенно в точке репения. Продукт выгорания тени, побочка старения. Сердечный салам и грамоты выдал заранее карандашу за Старания, листу за терпение. Прошу винить кого угодно, только не меня. Я завещаю понемногу всем своего нихуя. Я календарь перевернул и снова третье Здравствуй, Дорогой дневник, один из нас должен сгореть. Снежинки пекла поднимали в воздух акварель. Только пустой скворечник уцелел на всем школьном Дворе. С полотен Босха дырами кричали рты. Еще один тетрадный лист насажен животом на штык. Пока суфлера кто-то улыбался в тишине, Ведомые вечерних новостей сморкали в сеть кисель. Воскресенье это не про нас, у нас погибших нет. Прочитавшим это не завидую совсем. Сомнительно выбрось в урну, снова тянет к блокноту. Сизый пепел укрывает грязные сугробы. Тлеют табак, горят цветные банкноты. То, что натерпелось, это уходящий в окно дым. Сомнительно выбрось в урну, снова тянет к блокноту. Сизый пепел укрывает грязные сугробы. Тлеют табак, горят цветные банкноты. То, что натерпелось, это уходящий в окно дым.