Я убит подо Ржевом

Я убит под Ржевом в безымянном болоте, В пятой роте, на левом, при жестоком налете. Я не слышал разрыва, я не видел той вспышки, Точно в пропасть с обрыва, и ни дна, Ни покрышки. И во всем этом мире до конца его дней Ни петлички, ни лычки с гимнастерки моей. Я где корни слепые ищут корма во тьме, Я где с облачком пыли ходит рожь на холме, Я где крик петушиный на заре по росе, Я где ваши машины воздух рвут на шоссе, Где травинка к травинке, речка травой придет, Там, Куда на поминки даже мать не придет. Вот считайте, живые, сколько сроку назад был на Фронте впервые назван вдруг Сталинград. Фронт горел, не стихая, как на теле рубец. Я убит и не знаю, наш ли Ржев наконец, Удержались ли наши там на Среднем Дону. Этот месяц был страшен. Было все на кону. Неужели до осени был за ним уже Дон? И хотя бы колесами к Волге вырвался он. Нет, неправда. Задачи той не выиграл враг. Нет же, нет! А иначе даже мертвому как? И у мертвых безгласных есть отрада одна: Мы за Родину пали, но она спасена. Наши очи померкли, пламень сердца погас. На земле на поверки выкликают не нас. Нам свои боевые не носить ордена, Вам все это, живые. Нам отрада одна, что недаром боролись мы за Родину-мать. Пусть не слышен наш голос, вы должны его знать. Вы должны были, братья, устоять как стена, Ибо мертвых проклятья это кара страшна. Это грозное право нам навеки дано, И за нами оно, это горькое право. Летом в сорок втором я зарыт без могилы. Всем, что было потом, смерть меня обделила. Всем, что, может, давно вам привычно и ясно, Но да будет оно с нашей верой согласно. Братья! Может быть, вы и не Дон потеряли и В тылу у Москвы за нее умирали, И в заволжской дали спешно рыли окопы, И с боями дошли до предела Европы. Нам достаточно знать, что была, Несомненно, та последняя пядь на дороге военной. Та последняя пядь, что уж если оставить, То шагнувшую вспять ногу некуда ставить. Та черта глубины, за которой вставало из-за вашей Спины пламя кузниц Урала. И врага обратили вы на запад назад. Может быть, побратимы, и Смоленск уже взят, И врага вы громите на ином рубеже. Может быть, вы к границе подступили уже, Может быть. Да исполнится слово клятвы святой. Ведь Берлин, если помните, назван был под Москвой. Братья, ныне поправшие крепость вражьей земли! Если б мертвые, павшие хоть бы плакать могли, Если б залпы победные нас, немых и глухих, Нас, что вечности преданы, воскрешали на миг. О товарищи верные! Лишь тогда б на войне ваше счастье безмерное вы Постигли вполне. В нем, том счастье, бесспорная наша кровная часть, Наша смертью оборванная вера, ненависть, Страсть, наше все. Не слукавили мы в суровой борьбе, Все отдав, не оставили ничего при себе. Все на вас перечислено навсегда, Не на срок. И живым не в упрек этот Голос наш мыслимый. Братья! В этой войне мы различий не знали. Те, что живы, что пали, были мы наравне, И никто перед нами из живых не в долгу, Кто из рук наших знамя подхватил на бегу, Чтоб за дело святое за советскую власть так же, Может быть, точно шагом дальше упасть. Я убит под Ржевом, Тот еще под Москвой. Где-то воины, где вы? Кто остался живой? В городах миллионных, в селах, Дома, в семье, в боевых гарнизонах, Не на нашей земле. Ах, своя ли чужая, вся в цветах иль Снегу, Я вам жить завещаю. Что я больше могу? Завещаю в той жизни вам счастливыми быть и родимой Отчизне с честью дальше служить. Горевать горделиво, не кланяясь головой, Ликовать не хвастливо в час победы самой и Беречь ее свято, братья, счастье свое, В память воина-брата, что погиб за нее.