Московское утро

Москва по утрам обновляется чудно. Еще не шумна, не душна, малолюдна, Подернута дымкой в разводах белесых, Где дождь по асфальту прошел на колесах, Насыщена запахом булочных ранних. Там белый, как сдоба, и черный, Как пряник, остужена тенью своих корпусов, Озвучена боем кремлевских часов. И весь этот мир, этот утренний город мне нынче Особенно близок и дорог. Надев мои новые брюки в полоску, К газетному я направляюсь киоску. Мне почта газету доставит и на дом, Но мне ее видеть на улице надо. В случайном составе того коллектива, Где очередь я занимаю учтиво и скукой томиться там Нету причины. Газету как раз выгружают с машины. А что там сегодня на третьей странице еще никому Неизвестно в столице. А я хоть и знаю от строчки до строчки, Но скромно молчу, продвигаясь в цепочке. Хоть мне эта скромность признаться ли в том, Она удается с немалым трудом. Давно я не молод, но странное дело в одном Остаюсь я парнишкой всецело тем самым, Что где-то далеко отсюда впервые познал это сладкое Чудо увидеть свой вымысел, скрытно Рожденный, печатными буквами, вдруг утвержденный И распространенный, объявленный разом с уборочной Сводкой, верховным указом, ученой статьей и Последнею самой парижской или лондонской там Телеграммой, итоговым счетом футбольных работ. Но что это? Нет. Или номер не тот? Мне видно, уже развернули газету. На третьей странице стихов моих нету. Да так-таки нету. И сердце упало. А люди вокруг как ни в чем не бывало. Тот прячет газету в портфель для утехи в служебное Время прочесть без помехи. А этой серьезной, порывистой тете ей некогда будет Читать на работе. Она, как и многие, мигом на месте срывает верхушки Последних известий, себя сберегая для нынешних дел. Зачем же я новые брюки надел? И чувство вины, и стыда, и просчета меня охватило. Какого же черта? Как будто свой поезд прохлопав ушами, Остался дурак на перроне в пижаме. За поездом, что ли, бежать ему вслед? Он думал, что едет, а вышло, что нет. Какого же черта? Ведь нынче недавно звонил мне редактор не просто, А главный. Я к трубке приникнул. Нечасто такое. И слышу: "Простите, что вас беспокою. Хоть службу ночную мы сами несем, Но знаем, как дорог ваш творческий сон". И далее против бытующих правил с поэмой меня Троекратно поздравил. Сказал, что хотя, мол, не мастер хвалить я, Но это в поэзии нашей событие, Этап и ступень, и значительный шаг. Слова эти так и горели в ушах. Хотя, если вспомнить, я с первой минуты Почуял, что главный подводит к чему-то. И вот уже вывел на самую кромку, Внизу для меня разославши соломку. Печатаем, как же, за мелочью дело. И трубка в руке у меня запотела. Я слышу, как главный замялся неловко. Вы знаете, все-таки эта концовка. Прочтите-ка сами. Не слева направо, а справа налево. Двусмысленно, право. Уж я бы пошел кое в чем на уступку, Но тут я готов оборвать эту трубку. Мой голос дрожит от обиды и гнева. Простите, зачем же мне справа налево читать Эти строчки, размысливши здраво, Когда полагается слева направо? Конечно, конечно. И главный согласен, что смысл, Если так, безупречен и ясен. Но мы о читателе думать должны. Как будто он прибыл, читатель, с Луны. И вы не волнуйтесь насчет этих строчек. Никто их отнюдь не желает порочить. И этот вопрос, он возник мимоходом, Поскольку мы тут совещались с народом. Я диву даюсь, ну зачем он мне врет? Какой у него в кабинете народ? И мне ли не знать, что на самом-то деле Народ по ночам пребывает в постели. А тот, что на вахте иль смене горячей, Он занят своею ближайшей задачей Но именно эту я часть разговора, Утихнув, из памяти выпустил скоро. А то, что я в трубке услышал сначала, В душе моей только одно и звучало: Печатаем, как же, за мелочью дело. Но мелочь, как я полагал, отлетела. С таким убеждением я заново лег. И долго еще я забыться не мог не только Что творческим сном, неподкупным, Но даже простецким и общедоступным. А утром поднялся доволен и светел, И новыми брюками дату отметил, И бодрой походкой на улицу вышел. А как обернулось, рассказано выше. Но утро есть утро, и день это дело. Москва поднялась, зашумела, запела, Затмилась пыльцой и дымком зачадила, Но жизни полна, величава, на диво. Досада моя рассосалась помалу. К столу, как другие к станку иль штурвалу, К труду и забудь в горделивом терпении Про все те этапы, шаги и ступени. Но строки души и любви нелукавой пиши как положено: Слева направо. Обида, беда не показывай вида. Такая твоя задалася планида. И даже о том наперед не печалься, Что, может, нет нет огорчишь ты начальство, Но верь безусловно и знай наперед: Не весь у него в кабинете народ.