На всякого мудреца довольно простоты, Чт. 5

Вернувшись, Глумов снова садится к письменному Столу. Так, Надо записать в дневнике: Человеку Мамаева Три рубля, Манефе Пятнадцать рублей. Да уж кстати, и весь разговор с дядей. В комнату вбегает взволнованный Курчаев. Послушайте-ка. Был дядя здесь? Был. Ничего он не говорил про меня? С какой стати? Он даже едва ли знает, Где он был. Он приезжал по своему обыкновению Квартиру смотреть. Это интрига, это адская интрига. Я слушаю. Продолжайте. Представьте себе, дядя встретил меня на Дороге и-что? И не велел мне показываться ему на глаза. Представляете? Представляю. Приезжаю к Турусиной. Не принимают, высылают какую-то шлюху-приживалку Сказать, что принять не могут. Слышите? Слышу. Объясните мне, что это значит. А по какому праву вы требуете от меня объяснений? Ну хоть потому, что вы человек умный, больше меня Понимаете. Извольте, извольте. Оглянитесь на себя. Какую вы жизнь ведете? Какую? Все ведут такую. А что же, виноват только я один? Но нельзя же из-за этого лишать человека состояния, Отнимать невесту, отказывать в уважении. Какое у вас знакомство? Например, этот Голутвин. Ну что Голутвин? Да вы знаете, что такие люди язва, что они На все способны. Вот вам и объяснение. И зачем его, Давечич, привели ко мне? Я на знакомства очень осторожный, я берегу себя, И поэтому я прошу вас больше не посещать меня. Что вы, с ума сошли? Дядюшка вас удалил от себя, а я желаю этому Во всех отношениях достойному человеку подражать во Всем. Теперь я, кажется, начинаю понимать. Тем лучше для вас. Послушайте-ка вы, миленький, это уж не Вы ли? Если мои подозрения оправдаются, Так берегитесь. Такие вещи даром не проходят. У меня того. Вы берегитесь! Буду беречься, когда будет нужно. А теперь пока серьезной опасности не вижу. Прощайте. Прощайте. Дядя Его прогнал. Первый шаг сделан. Гостиная в квартире Мамаева. Мягкая мебель, зеркала, дорогие ковры, Рояль. В дверях ввиду соседней комнаты показались Мамаев и Крутицкий, старый генерал в отставке, Тучный и лысый. Да, мы куда-то идем, куда-то ведут нас, Но ни мы не знаем куда, ни те, Которые ведут нас. И чем все это кончится? Я, знаете ли, смотрю на все это как на Легкомысленную пробу. Я особенно дурного ничего не вижу. Наш век по преимуществу легкомысленный, Все, знаете ли, молодо и неопытно. Дай то попробую, другое попробую, То переделаю, это переменю. Менять-то легко. Вот возьму вот эту мебель и поставлю ее Вверх ногами. Вот и перемена. Я спрашиваю, где вековая мудрость, Вековая опытность, которая поставила мебель именно На ноги? Стоит Стол на Четырех ножках. Хорошо стоит, крепко. Крепко. Солидно. Солидно. Дай попробую его поставить вверх Ногами. Вот и поставили. Поставили. Ну и увидят. Увидят ли? Увидят ли? А не увидят, так укажут. Есть люди. Есть, есть, как не быть? И очень даже есть. Да не слушают! Вот в чем теперь вся беда. Умных людей, нас не слушают. Мы сами виноваты. Не умеем говорить, не умеем заявлять своих мнений. Кто пишет, кто кричит, мальчишки, А мы молчим да жалуемся, нас никто не слушает. Писать надо, писать, больше писать. Легко сказать писать. Это нужен навык, нужна сноровка. Конечно, все это вздор, но все-таки нужно. Да вот я, Я говорить хоть до завтра, а примусь писать и Бог знает что выходит. А ведь не дурак, кажется. Да вот и вы. Ну как вам, того, писать? Вы про меня не говорите, я пишу, Я пишу, я много пишу. Да, вы пишете. Не знал. Но ведь не от всякого же можно Этого требовать. Прошло время, любезнейший Нил Федосеич, Прошло время. Коли хочешь приносить пользу делу, Умей владеть пером. Да ведь не всякому дано. А, кстати, Нет ли у вас на примете молодого человека, Поскромнее и образованного, чтобы мог там свободно Излагать на бумаге разные мысли, Прожекты и прочее? Есть, есть именно такой. Он не болтун, не знаишник зубоскал? Не, не, не, не. Только прикажите, будет нем как рыба. Вот видите, у меня написан очень важный Прожект, там записка, это уж как хотите назовите. Эти, вы сами знаете, что я человек старого Образования. А крепче было, крепче было. Я с вами согласен. Излагаю я стилем старым, близким к Стилю великого Ломоносова. Старый-то стиль сильнее был. Куда там, далеко! Я согласен с вами, но всё-таки как хотите в Настоящее время писать стилем Ломоносова или Сумарокова, пожалуй, на смех поднимут. Так вот, может он дать моему труду, Как это говорится, Литературный отдел? Может, может, может. Я заплачу ему, что свет. О, видите, за счастье почтет. Вот с какой стати я буду одалживаться? Кто он? Племянник, племянничек. Ас! Так скажите ему, чтобы зашел как-нибудь ко мне Пораньше, так Часу восьмом. Хорошо, хорошо, хорошо. Будьте покойны. Да, скажите, чтобы ни-ни. Я не хочу, чтобы до поры до времени был Разговор. Это ослабляет впечатление. Господи, да понимаю. Внушу, внушу. Ну, обращайтесь. Ну, я сам с ним завтра к вам и Заеду вместе. Не ущедрачьте. Мамаев и Крутицкий вышли. В комнате появилась супруга Мамаева Клеопатра Львовна, еще красивая молодящаяся дама лет за сорок. Следом за ней бесшумно двигалась Глафира Климовна Глумова. Она с умилением внимала словам Клеопатры Львовны. Молод, хорош собой, умен, образован. И при всем при этом он мог погибнуть в Безвестности, Клеопатра Львовна. А кто ж ему велел быть в безвестности? Довольный того, что он молод и хорош собой. Да коли нет родства хорошего или знакомства, Ну где людей-то увидишь, где протекцию найдешь? Ему не надо было убегать общества. Мы бы его заметили, непременно заметили. А, чтобы заметным-то быть, нужно ум большой. А людям обыкновенным трудно. Ох, как трудно! Да вы несправедливы к своему сыну. У него ума очень довольно. Да и нет особой надобности в большом-то уме. Довольно и того, что он хорош собой. К чему тут ум? Ему не профессором быть. Поверьте, что красивому молодому человеку простые Сострадания всегда и в люди выйти помогут, И дадут средства жить хорошо. Если вы видите, что умный человек бедно одет, Живет в дурной квартире, ездит на плохом извозчике, Это вас не поражает, не колет вам глаз. Так и нужно. Это идет к умному человеку. Тут нет видимого противоречия. Но если вы видите молодого красавца, Бедно одетого, это больно. Этого быть не должно и не будет, Никогда не будет. Какое у вас сердце-то ангельское. Да, мы этого не допустим. Мы женщины, мы подымем на ноги мужей, Знакомых, все власти, и мы его устроим. Нельзя, нельзя. Надобно, чтоб ничто не мешало нам любоваться на Него. А бедность, фи! Да нет, нет, мы ничего не пожалеем. Нельзя, нельзя. Красивые молодые люди так редки. Все правда, ну все правда, Клеопатра Львовна. Кабы все так думали. Все, все, все, все. Мы вообще должны сочувствовать бедным людям. Это наш долг, наша обязанность. Тут и разговаривать нечего. Но едва ли вынесет чье-нибудь сердце видеть в Бедности красивого мужчину молодого. Рукава потерты или коротки, воротнички нечистые. Ужасно, ужасно. А кроме того, бедность, она как-то принижает Человека. Она отнимает эту смелость, Которая так простительна и так к лицу красивому Молодому человеку. Правда, Клеопатра Львовна, правда.