Шинель, Чт. 2

Враг этот не кто другой, Как наш северный мороз. Хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в тот час, Когда улицы покрываются идущими в департамент, Начинает он давать такие сильные колючие щелчки Без разбору по всем носам, что бедные чиновники Решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у занимающих высшие Должности болит от морозу лоб и слезы выступают на Глазах, бедные титулярные советники иногда бывают Беззащитны. Все спасение состоит в том, чтобы в тощенькой Шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть Улиц и потом натопаться хорошенько ногами в Швейцарской, пока не оттают таким образом все Замерзнувшие на дороге способности и дарования к Должностным отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал Чувствовать, что его как-то особенно сильно стало Пропекать в спину и плечо, несмотря на то, Что он старался перебежать как можно скорее законное Пространство. Он подумал наконец, не заключается ли каких грехов В его шинели. Рассмотрев ее хорошенько у себя дома, Он открыл, что в двух-трех местах именно на спине И на плечах Она сделалась точно серпянка. Сукно до того истерлось, что сквозило И подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия Акакиевича служила Тоже предметом насмешек чиновникам. От нее отнимали даже благородное имя шинели и Называли ее капотом. В самом деле, она имела какое-то странное Устройство. Воротник ее уменьшался с каждым годом Более и более, ибо служил на подтачивание других Частей ее. Подтачивание Не показывало искусство портного и выходило точно Мешковатое и некрасиво. Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, Что шинель нужно будет снести к Петровичу, Портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной Лестнице, который, несмотря на свой кривой глаз и Рябизну по всему лицу, занимался довольно удачно Починкой чиновничьих и всяких других панталон и Фраков. Разумеется, когда бывал в трезвом состоянии И не питал в голове какого-нибудь другого Предприятия. Взбираясь по лестнице, Ведущей к Петровичу, которая, надобно отдать Справедливость, была вся умощена водой, Помоями и проникнута насквозь тем спиртуозным Запахом, который ест глаза и, как известно, Присутствует неотлучно на всех черных лестницах Петербургских домов. Взбираясь по лестнице, Акакий Акакиевич уже Подумывал о том, сколько запросит Петрович, И мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена, потому что хозяйка, Готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в Кухне, что нельзя было видеть даже и самых Тараканов. Акакий Акакиевич прошел через кухню, Незамеченный даже самой хозяйкой, И вступил наконец в комнату, где увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном Некрашеном столе и подвернувшего под себя ноги Свои, как турецкий паша. Ноги по обычаю портных, сидящих за работой, Были нагишом и прежде всего бросился в глаза Большой палец. Очень известный Акакию Акакиевичу с каким-то Изуродованным ногтем, толстым и крепким, Как у черепахи череп. На шее у Петровича висел моток шелку и ниток, А на коленях была какая-то ветошь. Он уже минуты с три продевал нитку в Иглиное ухо, не попадал и потом очень Сердился на темноту и даже на самую нитку, Ворча вполголоса: "Не лезет, Варварка! Уела ты меня, шельма этакая." Акакию Акакиевичу было неприятно, Что он пришел именно в ту минуту, Когда Петрович сердился. Он любил что-либо заказывать Петровичу тогда, Когда последний был уже несколько под куражом или, Как выражалась жена его, "осадился сивухой, Одноглазый черт." В таком состоянии Петрович обыкновенно очень охотно Уступал и соглашался, всякий раз даже кланялся и Благодарил. Потом, правда, приходила жена, Плачась, что муж был пьяный, потому дешево взялся, Но гривенник, бывало, один прибавишь, Дело шляпе. Теперь же Петрович был, Казалось, в трезвом состоянии, А потому крут, несговорчив и охотник Заламывать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич смекнул это и хотел было уж, Как говорится, на попятный двор. Но уж дело было начато. Петрович прищурил на него очень пристально свой Единственный глаз. И Акакий Акакиевич невольно выговорил: "Здравствуй, Петрович!" "Здравствуй желаю, сударь", сказал Петрович и Покосил свой глаз на руки Акакия Акакиевича, Желая высмотреть, какого роду добычу тот нес. "А я вот К тебе, Петрович, того..." Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большей Частью предлогами, наречиями и, Наконец, такими частицами, которые решительно не Имеют никакого значения. Если же дело было очень затруднительно, То он даже имел обыкновение совсем не оканчивать Фразы. Так что весьма часто начавшие речь словами: "Это, право, совершенно того..." А потом уже и ничего не было, и сам Он позабывал, думая, что все уже выговорил. "Что такое?" Сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим Единственным глазом весь вицмундир его, Начиная с воротника до рукавов, Спинки, фалды, петли, что все было ему Очень знакомо, потому что было собственной его Работы. Таков уж обычай у портных. Это первое, что он сделает при встрече. "А я вот того, Петрович. Шинель-то, Сукно. Вот видишь, везде в других местах совсем Крепкое. Оно немножко запылилось и кажется, Как будто старое, а оно новое. Да вот только вот в одном месте немного того, На спине, да еще вот на плече одном немного По-по-протерлось. Да вот на этом плече немножко, Видишь? Вот и все. И работы немного." Петрович взял капот, разложил его Сначала на стол, рассматривал Долго, покачал головой и Полез рукой на окно за круглой табакеркой с Портретом какого-то генерала. Какого именно неизвестно, потому что место, Где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом Заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и Рассмотрел его против света. И опять покачал головой. Потом обратил его подкладкой вверх И вновь покачал. Вновь снял крышку с генералом, Заклеенным бумажкой, И, натащивши в нос табаку, Закрыл, спрятал табакерку и, наконец, Сказал: "Нет, Нельзя поправить. Худой гардероб." У Акакия Акакиевича При этих словах екнуло сердце. "А чего же нельзя, Петрович?" Сказал он почти умоляющим голосом ребенка. Ведь только всего, что на плечах поизтерлось. Ведь у тебя есть же какие-нибудь кусочки." "Да кусочки-то можно найти, кусочки-то Найдутся. Да нашить-то нельзя. Дело совсем гнилое. Тронешь иглой, а оно уж оно и ползет." "Пускай ползет, а ты тотчас заплаточку." "Да заплаточки не на чем положить, Укрепиться ей не на что. Поддержка больно велика. Только слава, что сукно, а подуй ветер, Так разлетится." "Да уж, Да уж прикрепи. Ну как же этак, право, того." "Нет, Сказал Петрович решительно. Ничего нельзя сделать. Дело совсем плохое. Уж вы лучше, как придет Зимнее холодное время, наделайте из нее себе онучик, Потому что чулок не греет. Это немцы выдумали, чтоб побольше себе денег Забирать. Петрович любил при случае кольнуть немцев. А шинель-то уж, видно, вам придется новую делать." При слове "новую" у Акакия Акакиевича Затуманило в глазах, и все, что ни было в Комнате, так и пошло пред ним путаться. Он видел ясно одного только генерала с заклеенным Бумажкой лицом, находившегося на крышке Петровичевой Табакерки. "Как же Новую?" сказал он, все еще как будто находясь во Сне. "Ведь у меня ии Денег на это нет". "Да новую", сказал с варварским спокойствием Петрович. "Ну а, А если бы пришлось новую, как бы она Того?" "То есть что будет стоить?" "Да." "Да три полсотни слишком надо будет приложить", Сказал Петрович и сжал при этом значительно губы. Он очень любил сильные эффекты. Любил вдруг как-нибудь озадачить совершенно и потом Поглядеть искоса, какую озадаченность сделает Рожу после таких слов. "Полтораста рублей за шинель!" Вскрикнул бедный Акакий Акакиевич. Вскрикнул, может быть, в первый раз отроду, Ибо отличался всегда тихостью голоса. "Да, сказал Петрович, еще какова шинель. Если положить на воротник куницу да пустить капюшон На шелковой подкладке, так и в двести войдет." "Петрович, Пожалуйста, говорил Акакий Акакиевич умоляющим Голосом, не слыша и не стараясь слышать сказанных Петровичем слов и всех его эффектов. Как-нибудь поправь, чтоб хоть сколько-нибудь еще Послужило." "Да нет, это выйдет и работу убивать, И деньги попусту тратить", сказал Петрович. И Акакий Акакиевич после таких слов вышел совершенно Уничтоженный. А Петрович по уходе его долго еще стоял, Значительно сжавши губы и не принимаясь за работу, Будучи доволен, что и себя не уронил, Да и портного искусства тоже не Выдал.