Шинель, Чт. 3

Вышед на улицу, Акакий Акакиевич был как во сне. "Эдакое это дело, эдакое, говорил он сам себе. Я, право, и не думал, чтобы оно вышло того". А потом, после некоторого молчания, Прибавил: "Так вот как! Наконец, вот что вышло. А я, право, совсем и предполагать не мог, Чтобы оно было эдак". За сим последовало опять долгое молчание, После которого он произнес: "Так эдак-то! Вот какое уж точно никак неожиданное того... Этого бы... никак Эдак это обстоятельство". Сказавши это, он вместо того, чтобы идти домой, Пошел совершенно в противную сторону, Сам того не подозревая. Дорогой задел его всем нечистым своим боком Трубочист и вычернил все плечо ему. Целая шапка извести высыпалась на него с верхушки Строящегося дома. Он ничего этого не заметил. И потом уже, когда натолкнулся на будочника, Который, поставив около себя свою алебарду, Натряхивал из рожка мозолистый кулак табаку, Тогда только немного очнулся, и то потому, Что будочник сказал: "Чего лезешь в самое рыло? Разве нет тебе трутуара?" Это заставило его оглянуться и поворотить домой. Здесь только он начал собирать мысли, Увидел в ясном и настоящем виде свое положение, Стал разговаривать с собой уже не отрывисто, Но рассудительно и откровенно, Как с благоразумным приятелем, с которым можно Поговорить о деле самом сердечном и близком. "Ну нет, сказал Акакий Акакиевич, Теперь с Петровичем нельзя толковать. Он теперь того. Жена, видно, как-нибудь поколотила его. А вот я лучше приду к нему в воскресный День утром. Он после конунешней субботы будет косить Глазом и заспавшись. Так ему нужно будет так похмелиться, А жена денег не даст. А в это время ему гривенчик и того в Руку, он и будет сговорчивей. И шинель тогда, и того..." Так рассудил сам с собой Акакий Акакиевич, Ободрил себя и дождался первого воскресенья. И увидев издали, что жена Петровича куда-то выходила Из дому, он прямо к нему. Петрович точно после субботы сильно косил глазом, Голову держал к полу и был совсем Заспавшись. Но при всем том, как только узнал, В чем дело, точно как будто его черт толкнул. "Нельзя, сказал. Извольте заказать новую." Акакий Акакиевич тут-то и всунул ему гривенничек. "Благодарствую, сударь. Подкреплюсь маленько за ваше здоровье, Сказал Петрович. А уж об шинели не извольте беспокоиться. Она ни на какую годность не годится. Новую шинель уж я вам сошью на славу. Уж на этом постоим." Акакий Акакиевич еще было насчет починки, Но Петрович не дослышал и сказал: "Уж новую я вам сошью беспременно. В этом извольте положиться. Старание приложим, может быть, Даже так, как пошла мода. Воротник будет застегиваться на серебряные лапки Подоплеки." Тут-то увидел Акакий Акакиевич, Что без новой шинели нельзя обойтись. И поник совершенно духом. Как же в самом деле, на что? На какие деньги ее сделать? Конечно, можно было бы отчасти положиться на будущее Награждение к празднику, но эти деньги давно уж Размещены и распределены вперед. Требовалось завести новые панталоны, Заплатить сапожнику старый долг за приставку новых Головок к старым голенищам, да следовало заказать Швее три рубахи да штуки две того белья, Которое неприлично называть в печатном слоге. Словом, все деньги совершенно должны были разойтись. И если бы даже директор был так милостив, Что вместо сорока рублей наградных определил бы Сорок пять или пятьдесят, то все-таки останется Какой-нибудь самый вздор, который в шинельном Капитале будет капля в море. Хотя, конечно, он знал, что за Петровичем водилась Блажь заломить вдруг черт знает какую непомерную Цену. Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за Восемьдесят рублей возьмется сделать, Однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей? Еще половину можно было бы найти, Половина бы отыскалась, может быть, Даже немножко и больше. Но где взять другую половину? Но прежде читатель должен узнать, Где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со всякого Истрачиваемого рубля откладывать по грошу в Небольшой ящичек, запертый на ключ с прорезанной в Крышке дырочкой для бросания туда денег. По истечении всякого полугода он ревизовал Накопившуюся медную сумму и заменял ее мелким Серебром. Так продолжал он с давних пор, И таким образом в продолжение нескольких лет Оказалось накопившейся суммы более чем на сорок Рублей. Итак, Половина была в руках. Но где взять другую половину? Где взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, Что нужно будет уменьшить обыкновенные издержки, Хотя по крайней мере в продолжение одного года. Изгнать употребление чаю по вечерам, Не зажигать по вечерам свечи. А если что понадобится делать, идти в комнату к Хозяйке и работать при ее свечке. Ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожней По камням и плитам почти на цыпочках, Чтобы таким образом не стереть скоровременно Подметок. Как можно реже отдавать прачке мыть белье. А чтобы не занашивалось, то всякий раз, Приходя домой, скидать его и оставаться в одном Только демикатановом халате, очень давнем и Щадимом даже самим временем. Надобно сказать правду, что сначала ему было Несколько трудно привыкать к таким ограничениям, Но потом как-то привыклось и пошло на лад. Даже он совершенно приучился голодать по вечерам. Но зато он питался духовно, нося в мыслях Своих вечную идею Будущей шинели. С этих пор Как будто само существование его сделалось как-то Полнее, как будто он женился, как будто Какой-то другой человек присутствовал с ним, Как будто он был не один, А какая-то приятная подруга жизни согласилась с Ним проходить вместе жизненную дорогу. И подруга эта была не кто другая, Как та же шинель на толстой вате, На крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то живее, даже тверже характером, Как человек, который уже определил и поставил себе Цель. С лица и с поступков его исчезло само Собой сомнение, нерешительность, Словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь порой показывался в глазах его. В голове даже мелькали самые дерзкие и отважные Мысли. Не положить ли точно куницу на Воротник? Размышления об этом чуть не навели на него Рассеянности. Один раз, переписывая бумагу, Он чуть было даже не сделал ошибки, Так что почти вслух вскрикнул: "Ух!" И перекрестился. В продолжение каждого месяца он хотя один раз Наведывался к Петровичу, чтоб поговорить О шинели. Где лучше купить сукна И какого цвета, и в какую цену. И хотя несколько озабоченный, но всегда довольный, Возвращался домой, помышляя, что наконец придет же Время, когда все это купится и когда шинель будет Сделана. Дело пошло даже скорее, Чем он ожидал. Против всякого чаяния директор Назначил Акакию Акакиевичу не сорок или сорок пять, А целых шестьдесят рублей. Уж предчувствовал ли он, что Акакию Акакиевичу нужна Шинель, или само собой так случилось, Но только у него через это очутилось лишних двадцать Рублей. Это обстоятельство ускорило ход дела. Еще каких-нибудь два-три месяца небольшого Голодания, И у Акакия Акакиевича набралось точно около Восьмидесяти рублей. Сердце его, вообще весьма покойное, Начало биться. В первый же день он отправился вместе с Петровичем В лавки. Купили сукна очень хорошего. И немудрено, потому что об этом думали еще за Полгода прежде. И редко месяц не заходили в лавки применяться к Ценам. Зато сам Петрович сказал, Что лучшего сукна и не бывает. На подкладку выбрали кленкору, Но такого добротного и плотного, Который, по словам Петровича, был еще лучше шелку и Даже на вид козистее и глянцевитее. Куницы не купили, потому что была точно дорога, А вместо нее выбрали кошку лучшую, Какая только нашлась в лавке. Кошку, которую издали можно было бы всегда принять За куницу. Петрович провозился за шинелью всего две Недели, потому что было много стегания, А иначе она была бы готова раньше. За работу Петрович взял двенадцать рублей. Меньше никак нельзя было. Все было решительно сшито на шелку двойным мелким Швом и по всякому шву Петрович потом проходил Собственными зубами, вытесняя ими разные Фигуры. Это было Трудно сказать, в который именно день, Но, вероятно, в день самый торжественнейший в Жизни Акакия Акакиевича, когда Петрович Принес наконец шинель. Он принес ее поутру перед тем самым временем, Как нужно было идти в департамент. Никогда бы в другое время не пришлась так кстати Шинель, потому что начинались уже довольно крепкие Морозы и, казалось, грозили еще более усилиться. Петрович явился с шинелью, как следует хорошему Портному. В лице его показалось выражение такое Значительное, какого Акакий Акакиевич никогда еще не Видал. Казалось, он чувствовал в полной мере, Что сделал немалое дело и что вдруг показал в Себе бездну, разделяющую портных, Которые подставляют только подкладки и переправляют, От тех, которые шьют заново. Он вынул шинель из носового платка, В котором ее принес. Платок был только что от прачки. Он уже потом свернул его и положил в карман Для употребления. Вынув ши-шинель, он весьма гордо посмотрел и, Держа в обеих руках, набросил весьма ловко на плечи Акакию Акакиевичу, потом потянул, Осадил ее сзади рукой книзу, потом драпировал ей Акакия Акакиевича несколько нараспашку. Акакий Акакиевич как человек в летах хотел Попробовать в рукава. Петрович помог надеть и в рукава. Вышло, что и в рукава была хороша. Словом, оказалось, что шинель была совершенно и как Раз впору. Петрович не упустил при сем случае сказать, Что он так только потому живет без вывески на Небольшой улице и притом давно знает Акакия Акакиевича, потому взял так дешево, А на Невском проспекте с него бы взяли за Одну только работу семьдесят пять рублей. Акакий Акакиевич об этом не хотел рассуждать с Петровичем, да и боялся всех сильных сумм, Какими Петрович любил запускать пыль. Он расплатился с ним, поблагодарил и вышел тут же В новой шинели в департамент. Петрович вышел вслед за ним и, Оставаясь на улице, долго еще смотрел издали на Шинель и потом пошел нарочно в сторону, Чтобы, обогнувши кривым переулком, Забежать вновь на улицу и посмотреть еще раз на Свою шинель с другой стороны, то есть прямо в Лицо. Между тем Акакий Акакиевич шел в самом праздничном Расположении всех чувств. Он чувствовал всякий миг минуты, Что на плечах его новая шинель, И несколько раз даже усмехнулся от внутреннего Удовольствия. В самом деле, две выгоды: Одно то, что тепло, а другое что хорошо. Дороги он не приметил вовсе и очутился вдруг в Департаменте. В швейцарской он скинул шинель, Осмотрел ее кругом и поручил в особенный Надзор швейцару