Шинель, Чт. 4

Неизвестно, каким образом в департаменте все вдруг Узнали, что Акакий Акакиевич новая шинель и что уже Капота более не существует. Все в ту же минуту выбежали в швейцарскую смотреть Новую шинель Акакия Акакиевича. Начали поздравлять его, приветствовать, Так что тот сначала только улыбался, Ааа потом сделалось ему даже стыдно. Когда же все, приступив к нему, стали говорить, Что нужно вспрыснуть новую шинель и что, По крайней мере, он должен задать им всем вечер. Акакий Акакиевич потерялся. Совершенно не знал, как ему быть, Что такое отвечать и как отговориться. Он уже минут через несколько, весь покрасневший, Начал было уверять довольно простодушно, Что это совсем не новая шинель, Что это так, что это старая шинель. Наконец, один из чиновников, какой-то даже помощник Столоначальника, вероятно, для того, Чтобы показать, что он ничуть не гордец и знается Даже с низшими себя, сказал: "Так и быть, Я вместо Акакия Акакиевича даю вечер и Прошу ко мне сегодня на чай. Я же как нарочно сегодня именинник." Чиновники натурально тут же поздравили помощника Столоначальника и приняли с охотой предложение. Акакий Акакиевич начал было отговариваться, Но все стали говорить, что не угодно что просто Стыд и срам. И он уж никак не мог отказаться. Впрочем, ему потом сделалось приятно, Когда вспомнил, что он будет иметь через то случай Пройтись даже вечеру в новой шинели. Этот весь день был для Акакия Акакиевича Точно самый большой торжественный праздник. Он возвратился домой в самом счастливом расположении Духа, скинул шинель и повесил ее бережно на стене, Налюбовавшись еще раз сукном и подкладкой. И потом нарочно вытащил для сравнения прежний Капот свой, совершенно расползшийся. Он взглянул на него и сам даже засмеялся. Такая была далекая разница. И долго еще потом за обедом он все усмехался, Как только приходило ему на ум положение, В котором находился капот. Пообедал он весело и после обеда уже ничего не Писал, никаких бумаг, а так немножко Посибаритствовал на постели, пока не потемнело. Потом, не затягивая дело, оделся, Надел на плечи шинель и вышел на улицу. Где именно жил пригласивший чиновник, К сожалению, не можем сказать. Память начинает нам сильно изменять, И все, что ни есть в Петербурге, все улицы И дома слились и смешались так в голове, Что весьма трудно достать оттуда что-нибудь в Порядочном виде. Как бы то ни было, но верно, по крайней Мере, то, что чиновник жил в лучшей части города, Стало быть, очень неблизко от Акакия Акакиевича. Сначала надо было Акакию Акакиевичу пройти Кой-какие пустынные улицы с тощим освещением, Но по мере приближения квартире чиновника улицы Становились живее, населеннее и сильнее освещены. Пешеходы стали мелькать чаще. Начали попадаться и дамы, красиво одетые. На мужчинах попадались бобровые воротники. Реже встречались ваньки с деревянными решетчатыми Своими санками, утыканными позолоченными Гвоздочками. Напротив, все попадались лихачи в Малиновых бархатных шапках, с лакированными санками, С медвежьими одеялами. И пролетали улицы, визжа колесами по снегу, Кареты с убранными козлами. Акакий Акакиевич Глядел на все это как На новость. Он уж несколько лет не выходил по вечерам на Улицу. Остановился с любопытством перед освещенным окошком Магазина посмотреть на картину, Где изображена была какая-то красивая женщина, Которая скидала с себя башмак, Обнаживши таким образом всю ногу, Очень недурную, а за спиной ее из двери другой Комнаты выставил голову какой-то мужчина с Бакенбардами И красивой эспаньолкой под губой. Акакий Акакиевич покачнул головой и усмехнулся И потом пошел своей дорогой. Почему он усмехнулся? Потому ли, что встретил вещь вовсе незнакомую, Но о которой, однако же, все-таки у каждого Сохраняется какое-то чутье? Или подумал он, подобно многим другим чиновникам, Следующее: "Ну уж эти французы, Что и говорить! Уж ежели захотят что-нибудь того, Так уж точно того." А может быть, даже и этого не подумал. Ведь нельзя же залезть в душу человеку и узнать Все, что он не думает. Наконец достигнуть он дома, в котором квартировал Помощник столоначальника. Помощник столоначальника жил на большую ногу. На лестнице светил фонарь. Квартира была во втором этаже. Вошедший в переднюю Акакий Акакиевич увидел на полу Целые ряды калош, между ними посреди комнаты стоял Самовар, шумя и испуская клубами пар. На стенах висели все шинели да плащи, Между которыми некоторые были даже с бобровыми Воротниками или с бархатными отворотами. За стеной был слышен шум и говор. Видно, что уж чиновники давно собрались. Акакий Акакиевич, повесивший сам шинель свою, Вошел в комнату, и перед ним мелькнули в одно Время свечи, чиновники, трубки, Столы для карт, и смутно поразили слух его беглый Со всех сторон подымавшийся разговор и шум Передвигаемых стульев. Он остановился весьма неловко среди комнаты, Ища и стараясь придумать, что ему сделать. Но его уже заметили, приняли с криком, И все пошли тот же час в переднюю и Вновь осмотрели его шинель. Акакий Акакиевич хотя было отчасти и сконфузился, Но, будучи человеком чистосердечным, Не мог не порадоваться, видя, как все похвалили Шинель. Потом, разумеется, все бросили и его, И шинель, и обратились, как водится, К столам, назначенным для виста. Все это шум, говор и толпа людей. Все это было как-то чудно Акакию Акакиевичу. Он просто не знал, как ему быть, Куда деть руки, ноги и всю фигуру свою. Наконец, подсел он к игравшим, Смотрел в карты, засматривал тому и другому в лица И через несколько времени начал зевать. Чувствовать, что скучно. Тем более что уж давно наступило то время, В которое он по обыкновению ложился спать. Он хотел проститься с хозяином, Но его не пустили, говоря, что непременно надо Выпить в честь обновки по бокалу шампанского. Через час подали ужин, состоявший из винегрета, Холодной телятины, паштета, кондитерских пирожков и Шампанского. Акакия Акакиевича заставили выпить два бокала, После которых он почувствовал, что в комнате Сделалось веселее. Однако ж никак не мог позабыть, Что уже двенадцать часов и что давно пора домой. Чтобы как-нибудь не вздумал удерживать хозяин. Он вышел потихоньку из комнаты, Отыскал в передней шинель, которую не без сожаления Увидел лежавшей на полу. Стряхнул ее, снял с нее всякую пушинку, Надел на плечи и опустился по лестнице на улицу. На улице все еще было светло. Кое-какие мелочные лавчонки, эти бессменные клубы Дворовых и всяких людей были отперты. Другие же, которые были заперты, Показывали, однако ж, длинную струю света во всю Дверную щель, означавшую, что они не лишены еще Общества. Вероятно, дворовые служанки или слуги еще Доканчивают свои толки и разговоры, Повергая своих господ в совершенное недоумение Насчет своего местопребывания. Акакий Акакиевич шел в веселом расположении Духа, Даже побежал было вдруг неизвестно почему за Какой-то дамой, которая как молния прошла мимо и у Которой всякая часть тела была исполнена Необыкновенного движения. Но, однако, он тут же остановился и пошел опять По-прежнему очень тихо, подивившись даже сам Неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потянулись перед ним те пустынные улицы, Которые даже и днем не так веселы, А тем более вечером. Теперь они сделались еще глуше и уединенней. Фонари стали мелькать реже. Масла, как видно, уж меньше отпускалось. Пошли деревянные дома, заборы, Нигде ни души. Сверкал только один снег по улицам, Да печально чернели с закрытыми ставнями заснувшие Низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась Улица бесконечной площадью с едва видными на другой Стороне ее домами, которая глядела страшной Пустыней. Вдали, Бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, Которая казалась стоявшей На краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно Уменьшилась. Он ступил на площадь не без какой-то невольной Боязни, точно как будто сердце его предчувствовало Что-то недоброе. Он оглянулся назад и по сторонам. Точное море вокруг него. Нет, Лучше и, и не глядеть. Подумал И шел, закрыв глаза. И когда открыл их, чтобы узнать, Близко ли конец площади, Увидел вдруг, что перед ним стоят, Почти перед носом, Какие-то Люди с усами. Какие именно уж, это он Не мог даже различить. У него затуманило в глазах и забилось в груди. "А ведь шинель-то Моя!" сказал один из них громовым голосом, Схвативши его за воротник. "Акакий-- Акакиевич," хотел было уже закричать: "Караул!" как другой приставил ему к самому рту Кулак величиной в чиновничью голову, Примолвив: "А вот только Крикни". Акакий Акакиевич Чувствовал только, Как сняли с него Шинель, Дали ему пинка коленом, И он упал навзничь в снег И ничего уже больше не чувствовал. Через несколько минут он опомнился и поднялся на Ноги, Но уж никого не было. Он чувствовал, что в поле холодно И шинели нет. Стал кричать, но голос, казалось, И не думал долетать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать, Пустился он бежать через площадь прямо к будке, Подле которой стоял будочник и, Опершись на свою алебарду, глядел, Кажется, с любопытством, желая знать, Какого черта бежит к нему издали и Кричит человек.