Шинель, Чт. 5

Акакий Акакиевич прибежал к нему, Начал задыхающимся голосом кричать, Что он спит и ни за чем не смотрит, Не видит, как грабят человека. Будущник отвечал, что он не видал ничего, Что видел, как остановили его среди площади какие-то Два человека, да думал, что то были его приятели, Что пусть он вместо того, чтоб понапрасну браниться, Сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, Кто взял шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном Беспорядке. Волосы, которые еще водились у него в Небольшом количестве на висках и затылке, Совершенно растрепались. Бок и грудь, и все панталоны были в снегу. Старуха, хозяйка квартиры его, Услыша страшный стук дверь, поспешно вскочила с Постели и с башмаком на одной только ноге побежала Отворять дверь, придерживая на груди своей Скромности рукой рубашку, но, отворив, Отступила назад, увидев в таком виде Акакия Акакиевича. Когда же рассказал он, В чем дело, она всплеснула руками и сказала, Что нужно идти прямо к частному, Что квартальный надует, пообещается и станет водить. А лучше всего идти прямо к частному, Что он даже ей знаком, потому что Анна, Чухонка, служившая прежде у нее в кухарках, Определилась теперь частному в няньки, Что она часто видит его самого, как он проезжает Мимо их дома, и что он бывает также всякое Воскресенье в церкви молится, а в то же время Весело смотрит на всех. И что, стало быть, по всему видно, что, должно Быть, добрый человек. Выслушав такое решение, Акакий Акакиевич, Печальный, побрел в свою комнату. И как он провел там ночь, Предоставляется судить тому, кто может Сколько-нибудь представить себе положение другого. Поутру рано Отправился он к частному, Но сказали, что спит. Он пришел в десять. Сказали: опять спит. Он пришел в одиннадцать часов. Сказали: да нет частного дома. Он в обеденное время, но писаря в прихожей никак Не хотели пустить его и хотели непременно узнать, За каким делом и какая надобность привела и что Такое случилось. Так что наконец Акакий Акакиевич раз в жизни захотел Показать характер и сказал наотрез, Что ему нужно лично видеть самого частного, Что они не смеют его не допустить, Что он пришел из департамента за казенным делом, А что вот как он на них пожалуется, Так... так вот тогда они увидят. Против этого писаря ничего не посмели сказать, И один из них пошел вызвать частного. Частный принял как-то чрезвычайно странно рассказ о Грабительстве шинели. Вместо того чтобы обратить внимание на главный пункт Дела, он стал расспрашивать Акакия Акакиевича, Да почему он так поздно возвращался? Да не заходил ли он и не был ли В каком непорядочном доме? Так что Акакий Акакиевич сконфузился совершенно и Вышел от него, сам не зная, возымеет ли надлежащий Ход дело о шинели или нет. Весь этот день он не был в присутствии. Единственный случай в его жизни. На другой день он явился весь бледный и в Старом капоте своем, который сделался еще Плачевнее. Повествование о грабеже шинели, Несмотря на то, что нашлись такие чиновники, Которые, не пропустив даже и тут посмеяться над Акакием Акакиевичем, однако же многих тронуло. Решились тут же сделать для него складчину, Но собрали самую безделицу, потому что чиновники и Без того уже много истратились, Подписавшись на директорский портрет и на одну Какую-то книгу по предложению начальника отделения, Который был приятелем сочинителю. Итак, сумма оказалась самая бездельная. Один кто-то, движимый состраданием, Решился, по крайней мере, помочь Акакию Акакиевичу Добрым советом, сказавши, чтобы он пошел не к Квартальному, потому что хоть и может случиться, Что квартальный, желая заслужить одобрение Начальства, отыщет каким-то образом шинель, Но шинель все-таки останется в полиции, Если он не представит законных доказательств, Что она принадлежит ему. А лучше всего, чтобы он обратился к одному Значительному лицу, что значительное лицо, Спешась и снесясь с кем следует, Может заставить успешнее идти дело. Нечего делать. Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу. Какая именно и в чем состояла должность Значительного лица, это осталось до сих пор Неизвестным. Нужно сказать, что одно значительное лицо недавно Сделался значительным лицом, а до того времени он Был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не почиталось Значительным в сравнении с другими, Еще значительнейшими. Но всегда найдется такой круг людей, Для которых незначительное в глазах прочих есть уже Значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими Другими средствами. Именно: завёл, чтобы низшие чиновники встречали его Еще на лестнице, когда он приходил в должность, Чтобы к нему являться прямо никто не смел, А чтоб шло все порядком строжайшим. Коллежский регистратор докладывал бы губернскому Секретарю, губернский секретарь титулярному или Какому приходилось другому, и чтобы уже таким Образом доходило дело до него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием. Всякий дразнит и корчит своего начальника. Приемы и обычаи значительного лица были Солидны и величественны, но немногосложны. Главным основанием его системы была строгость. "Строгость, строгость и Строгость," Говаривал он обыкновенно и при последнем слове Обыкновенно смотрел очень значительно В лицо тому, которому говорил. Хотя, впрочем, этому и не было никакой причины, Потому что десяток чиновников, Составлявших весь правительственный механизм Канцелярии, и без того был в надлежащем страхе. Завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал, Стоя в вытяжку, пока начальник пройдет Через комнату. Обыкновенный разговор его с низшими отзывался Строгостью и состоял почти из трех фраз: "Как вы смеете? Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?" Впрочем, он был в душе добрый человек, Хорош с товарищами, услужлив, но генеральский чин Совершенно сбил его с толку. Получивши генеральский чин, он как-то спутался, Сбился с пути и совершенно не знал, Как ему быть. Если ему случалось быть с ровными Себе, он был еще человек как следует. Человек очень порядочный, во многих отношениях даже Неглупый человек. Но как только случалось ему быть в обществе, Где были люди хоть одним чином пониже его, Там он был просто хоть из рук вон. Молчал. И положение его возбуждало Жалость, тем более что он сам даже чувствовал, Что мог бы провести время несравненно лучше. В глазах его иногда видно было сильное желание Присоединиться к какому-нибудь интересному разговору И кружку, но останавливала его мысль, Не будет ли это уж очень Много с его стороны, не будет ли это Фамильярно, не уронит ли он через то своего Значения. И вследствие таких рассуждений он оставался вечно в Одном и том же Молчаливом состоянии, произнося только Изредка какие-то односложные Звуки, И приобрел таким образом титул Скучнейшего человека. К такому-то Значительному лицу Явился наш Акакий Акакиевич и явился во время Самое неблагоприятное, весьма некстати для себя, Хотя, впрочем, кстати, для значительного лица. Значительное лицо находился в своем кабинете и Разговорился очень, очень весело с одним недавно Приехавшим старинным знакомым и товарищем детства, С которым несколько лет не видался. В это время доложили ему, что пришел какой-то Башмачкин. Он спросил отрывисто: "Кто такой?" Ему отвечали: "Какой-то чиновник." "А! Может подождать. Теперь не время," сказал значительный человек. Здесь надобно сказать, что значительный человек Совершенно прилгнул. Ему было время. Они давно уже с приятелем переговорили обо всем и Уже давно перекладывали разговор весьма длинными Молчаниями, слегка только потрепливая друг друга по Ляжке и приговаривая: "Так-то, Иван Абрамович. Этак-то, Степан Варламович." Но при всем том, однако же, велел он чиновнику Подождать, чтобы показать приятелю, Человеку, давно не служившему и зажившемуся дома в Деревне, сколько времени чиновники дожидаются у него В передней. Наконец, наговорившись, а еще более Намолчавшись вдоволь И выкурившись сигарку в весьма покойных Креслах с откидными спинками, он Наконец как будто вдруг вспомнил и сказал секретарю, Остановившемуся у дверей с бумагами для доклада: "Да, ведь там стоит, кажется, чиновник. Скажите ему, что он может войти". Увидевший смиренный вид Акакия Акакиевича и его старенький вицмундир, Он обратился к нему вдруг и сказал: "Что вам угодно?" Голосом отрывистым и твердым, которому нарочно Учился заранее у себя в комнате, В уединении И перед зеркалом еще за неделю до получения Нынешнего своего места и генеральского чина. Акакий Акакиевич уже заблаговременно почувствовал Надлежащую робость, несколько смутился и, Как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, Изъяснил с прибавлением даже чаще, Чем в другое время, честит того, Что была де шинель Совершенно новая и теперь Ограблен бесчеловечным образом, И что он обращается к нему, чтоб он ходатайством Своим как-нибудь того списался бы с господином Обер-полицмейстером или другим кем и отыскал Шинель. Генералу неизвестно почему Показалось такое обхождение фамильярным