Коняга, Чт. 3

Лежит коняга на самом солнечном пригорке. Кругом ни деревца, А воздух до того накалился, Что дыхание в гортани захватывает. Изредка пробежит по проселку вихрем и пыль, Но ветер, который поднимает ее, Приносит не освежение, а новые и новые ливни Зноя. Оводы и мухи как бешеные мечутся над конягой, Забиваются ему в уши и в ноздри, Впиваются в побитые места, А он Только ушами автоматически вздрагивает от уколов. Дремлет ли коняга или помирает, Нельзя угадать. Он и пожаловаться не может, что все нутро у Него от зноя да от кровавой натуги сожгло. И в этой утехе Бог бессловесной животине отказал. Дремлет коняга, А над мучительной агонией, которая заменяет ему Отдых, Не сновидения носятся, а бессвязная, Подавляющая хмара, Хмара, в которой не только образов, Но даже чудищ нет, а есть громадные пятна То черные, То огненные, которые стоят и движутся Вместе с измученным конягой и тянут его за собой Все дальше и дальше в бездонную глубь. Нет конца полю, Не уйдешь от него никуда. Исходил его коняга с сохой вдоль и поперек, И все-таки ему конца краю нет. И обнаженное, и цветущее, и цепенеющее под белым Саваном оно властно раскинулось вглубь и вширь и не На борьбу с собой вызывает, а прямо берет в Кабалу. Ни разгадать его, ни покорить, Ни истощить нельзя. Сейчас оно помертвело, сейчас опять народилось. Не поймешь, что тут смерть и что жизнь. Но и в смерти, и в жизни первый и Неизменный свидетель Коняга. Для всех поле раздолье, поэзия, Простор. Для коняги оно Кабала. Поле давит его, отнимает у него последние силы и Все-таки не признает себя сытым