Ревизор, часть 7

Я и сам иной раз люблю заумствовать. Иной раз проза и другой раз стишки выкинутся. Справедливо, все справедливо, Петр Иванович. Замечания такие. Видно, что наукам учился. Скажите, пожалуйста, Нет ли тут у вас каких-нибудь развлечений, Обществ, где можно было бы напра--поиграть в карты? Знаем, голубчик, в чье город камешки бросают. Боже сохрани! Здесь и слуху нет о таких обществах. Я карты в руки никогда не брал. Я даже не знаю, как играть в эти карты. Смотреть не мог на них равнодушно. И если случится увидеть где-то какого-нибудь Бубнового короля или что-нибудь другое, Такое омерзение нападает, что просто плюнь. Раз как-то случилось, забавляя детей, я выстроил Будку из карт, а после того всю ночь снились Проклятые. Бог с ними! Ну как это можно, чтобы такое драгоценное время Убивать на них? А у меня выпонтировал подлец еще Третьего дня сторублевую. Уж лучше я употреблю это время на пользу Государственную. Нет, это вы, однако, напрасно. Все зависит от той стороны, с какой кто смотрит На вещи. Если, напра--забастуешь, тогда как нужно гнуть от Трех углов, ну тогда, конечно... Нет, не говорите. Иногда очень заманчиво поиграть. Распахивается дверь, и в бледно-палевом платье в Гостиную торжественно вплывает Анна Андревна. За ней, скромно потупив глаза, Следует Марья Антоновна в голубом. Осмелюсь представить семейство мое. Жена И дочь. Как я счастлив, сударыня, Что имею всевозмодное удовольствие вас видеть. Нам еще более приятно видеть такую особу. Помилуйте, сударыня, совершенно напротив, Мне еще приятнее. Как можно-с? Вы это так изволите говорить для комплимента. Прошу покорно садиться. Возле вас стоять уже есть счастье. Впрочем, если вы непременно хотите, я сяду. Как я счастлив, что, наконец, сижу возле вас. Помилуйте, я никак не смею принять на свой счет. Я думаю, вам после столицы вояжировка показалась Очень неприятною. Чрезвычайно неприятной. Привыкший жить компро нову в свете. И вдруг, представьте, очутиться в дороге. Грязные трактиры, мрак невежества. Конечно, если б не такой случай, Который меня так вознаградил за все. В самом деле, как вам, должно быть, Неприятно. Впрочем, сударыня, в эту минуту мне очень приятно. Как можно-с? Вы делаете много чести. Я этого не заслуживаю. А чего не заслуживаете, сударыня, заслуживаете. Я живу в деревне. Да деревня тоже, впрочем, имеет Свои пригорки, ручейки и зефиры. Ну, конечно, кто сравнит с Петербургом? Ах, Петербург! Что за жизнь, право. Господа, вы, может быть, думаете, что я только Переписываю? Нет, начальник отделения со мной на Дружеской ноге. Этак, бывало, ударит по плечу. Приходи-ка, братец, обедать. Я только на две минуты захожу в департамент с Тем, чтобы сказать это вот так, Это вот так. А там уж чиновник для письма вот этакая крыса, Пером только Пошел писарь. Хотели, было, меня коллежским асессором сделать. Только думаю, зачем? И сторож летит еще по лестнице за мной со Щеткой. Дозвольте, говорит, Иван Александрович, Я сапоги почищу. А что вы стоите, господа? Седлайте, садитесь, садитесь. Мы постоим. Нет, вы гости нов. Прошу, садитесь, садитесь. Я не люблю церемоний. Напротив, я стараюсь, стараюсь проскальзывать Незаметно, но никак нельзя скрыться. Никак нельзя. Только выйдешь куда-нибудь, Уже говорят: "Вон, говорят, Иван Александрович Идет". Да. А один раз меня приняли за главнокомандующего. Солдаты выскочили из галпах и сделали ружьем. После уже один офицер, который мне очень знаком, Говорит: "Ну, братец, вы те я совершенно приняли Главнокомандующего". Скажите, как? Для меня все знают. С хорошенькими актрисами знаком. Я и тоже разные водевильчики. И литераторов часто вижу. С Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: "Ну что, Брат Пушкин?" "Да так, брат", отвечает, бывало, "так как-то все". Большой оригинал. Так вы пишете? Как это должно быть приятно сочинителю. Вы, верно, в журналы помещаете? В журнал помещаю. Впрочем, моих много есть сочинений. "Жиль Блез, Фигаро", "Норма", "Робер Дьявол", Название не помню. И все случаем. Я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: "Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь". Ну я думаю, пожалуй, изволь, братец. И в тот же вечер, кажется, все написал. Всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это под именем барона Брамбеуса, фрегат Надежды, Московский телеграф. Все! Все я написал. Скажите, так это вы были Брамбеус? А как же? Я им всем поправляю статьи. Мне Семергин дает за это сорок тыщ. Так верно и Юрий Милославский тоже ваше Сочинение. Да, это, моя жена-Я сейчас догадалась. А, маменька, там написано, что это господин Загоскин Сочинил. Ну вот, я и знала. Даже здесь будет спорить. Это правда. Это Загоскин. Но есть другой Юрий Милославский, Так тот уж мой. Ну так, верно, это я ваш читала. Как хорошо написано. Я признаюсь, литературе существую. У меня дом первый в Петербурге, Так известен дом Ивана Александровича де Возьемилова. Господа, если будете в Петербурге, Прошу, прошу ко мне. Я ведь тоже балы даю. Я думаю, с каким там вкусом и великолепием Даются балы. Просто не говорите. На столе, например, Арбуз. Семьсот рублей арбуз. Суп в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа. Откроешь крышку, пар, Подобного которому нельзя отыскать в природе. Я всякий день на балах. Там у нас и вид свой составился. Министр иностранных дел, французский посланник, Английский, немецкий посланник и я. И уж так, бывало, уморишься, играя, Что ни на что не похоже. Как взбежишь к себе по лестнице на четвертый Этаж, скажешь только кухарке: "На, Марушка". Что за? Что Я вру? Я? Я забыл. Я живу на третьем этаже. У меня одна лестница стоит. А любопытно взглянуть ко мне в переднюю, Когда я еще не проснулся. Графы и князья толкутся и жужжат, Как шмели. Только и слышно А иной раз и министр Городничие чиновники, оробев, поднимаются с мест и Вытягиваются перед Хлестаковым. Мне даже на пакетах пишут: "Ваше Превосходительство". Один раз я управлял департаментом. И странно, директор уехал. Куда уехал, неизвестно. Но натурально, пошли толки, как, Что, кому занять место. Многие из генералов находились, Охотники брались, но подойдут, Бывало, мудрено. Кажется, легко на вид, а рассмотришь, К черту возьми! Видят, нечего делать ко мне. И в ту же минуту по улицам курьеры, Курьеры, курьеры. Можете себе представить, тридцать пять тыщ одних Курьеров. "Каково положение?" Спрашивают. "Иван Александрович, Ступайте департаментом управлять". Я, признаюсь, немного смутился. Вышел в халате, хотел отказаться. Думаю, дойдет государь по службе списка и, Думаю, извольте, извольте. Я примялся, спрываю, но у меня ни им, Меня у хвоста уши. И точно, Бывал, как прохожу через департамент, Просто землетрясение. Все дрожит, трясется, как лист. Я шутить не люблю. Я им всем задал страху. Меня сам Государственный совет боится. А что, в самом деле, я такой. Я не посмотрю ни на кого. Я говорю всем, я сам себя знаю сам. Я везде, везде, во дворец всякий день езжу. Меня завтра сейчас произведут в фельдмаршалы. Хлестаков пошатнулся и едва не падает. Городничий Земленика почтительно поддерживают его. Что такое? Еще не разберусь, все вздор. В-в-вашество, превосходительство, Не прикажете ли отдохнуть? Вот и комната, и все, что нужно. Вздор отдохнуть. Извольте, я готов отдохнуть. Завтрак был очень хорош, я доволен. А лабардан, лабардан! Городничий осторожно ведет Хлестакова в комнату, Предназначенную для него. Вот это, Петр Иванович, Человек-то! Вот оно что значит человек. В жизни не был в присутствии такой важной персоны. Чуть не умер со страху. Как вы думаете, Петр Иванович, Кто он такой в рассуждении чина? Я думаю, чуть ли не генерал. А я так думаю, что генерал-то ему и в Подметки не станет. А когда генерал, то уж разве сам Генералиссимус. Слышали, Государственный совет как прижал. Пойдем, расскажем поскорее Амосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андревна. Прощайте, кумушка. Страшно просто. А от чего и сам не знаешь. А мы даже и не в мундире. Ну что, как проспится, да в Петербург махнет Донесение. Прощайте, сударыня.