Текст, который напугал маму

Самое забавное в том, Владислав Алексеевич, Что находятся люди, До сих пор говорящие обо мне в потрясающих терминах: Вундеркинд, Пубертатный период и юная девочка. Что вы хотите? Она же еще ребенок. Это обо мне, Владислав Алексеевич, Овладевшей наукой вводить церебролизин Внутримышечно, мексидол с никотинкой подкожно, Знающей, чем инсулиновый шприц выгодно отличается от Обычного Тоньше игла, Хотя он всего на кубик, поэтому что-то приходится Вкалывать дважды. Обо мне, Владислав Алексеевич, просовывающей руку Под рядом лежащего с целью проверить, Теплый ли еще, дышит ли, если дышит, То часто ли, будто загнанный, Или наоборот, тяжело и медленно, И решить, дотянет ли до утра, И подумать опять, как жить, если не дотянет. Обо мне, Владислав Алексеевич, что умеет таскать Тяжелое, Чинить сломавшееся, Утешать беспомощных, привозить себя на троллейбусе в Драке с десны восьмерки, Плеваться кровавой ватой, Ездить без провожатых и без встречающих, Обживать одноместные номера в советских пустых Гостиницах, скажем, Петрозаводска, Владивостока и Красноярска. Бурый ковролин, белый кафель в трещинах, Запах казенного дезинфицирующего, Коридоры как взлетные полосы и такое из окон, Что даже смотреть не хочется. Обо мне, которая едет с матерью в скорой помощи, Дребезжащей на каждой выбоине, А у матери дырка в легком, и ей даже Всхлипнуть больно. Или через осень сидящей с нею в травматологии В компании пьяных воров со множественными ножевыми. И врачи так заняты, что не в состоянии уделить Ей ни получаса, ни обезболивающего, А у нее обе ручки сломаны. Я ее одевала час, рукава пустые висят, И уж тут-то она ревет, а ты ждешь и Бесишься. Мать пытаешься успокоить, А сама медсестер хохочущих ненавидишь до рвоты, До черного исступления. Это я неразумная дитинка, ну ей-богу же! После яростного спектакля длиной в полтора часа, Где я только на брюхе не ползаю, чтобы зрители Мне поверили, чтобы поиграли со мной да поулыбались Мне, рассказали бы мне и целому залу что-нибудь, В чем едва ли себе когда-нибудь признавались. А потом все смеются, да, все уходят счастливые Согретые. Только мне трудно передвигаться и разговаривать, И кивать своим, и держать лицо. Но иначе и жить, наверное, было б незачем. Это меня они упрекают в высокомерии. Говорят мне: "Ты б хоть не материлась так!" Все хотят научить чему-то, поскольку взрослые, Размышлявшие о самоубийстве хладнокровно, Как о чужом. Только б не помешали. Из-за этого, кстати, доктор как-то лет в Девятнадцать отказался лечить меня стационарно. "Вы тут подохнете, что нам писать в отчетности?" Меня, втягивавшую кокс через голубую тысячерублевую В отсутствие хрестоматийной стодолларовой, Хотя круче было б через десятку по-пролетарски, А еще лучше через десятку рупий, Облизавшую как-то тарелку, с которой нюхали поздним Утром с похмелья, которое как рукой сняло. Меня, которую предали только шестеро, Но зато самых важных, насущных, незаменяемых. Так что в первое время, как на параплане, От ужаса воздух в легкие не заталкивался. Меня, что сама себе с ранней юности и отец, И брат, и возлюбленный. Меня, что проходит в куртке мимо прилавка с книгами, Видит на своей наклейку с надписью "Республика Рекомендует" И хочет обрадоваться, Но ничего не чувствует. Понимаешь, совсем ничего не чувствует. Это меня не лечат, имевшую обыкновение спать с Нелюбимыми, чтоб доказать любимым, Будто клином на них белый свет не сходится. Извиваться, орать, впиваться ногтями в простыни. Это меня, подверженную обсессиям, Мономаниям, способную ждать годами, Сидеть, раскачиваться, каждым "чтобы ты сдох!" Говорить: "Пожалуйста, полюби меня". Меня с моими прямыми эфирами, с журналистами, Снимающими всегда в строгой очередности, Как я смотрю в ноутбук и стучу по клавишам, Как я наливаю чай и сажусь его пить и Щуриться, как я читаю книжку на подоконнике. Потому что считают, видимо, что как-то вот так и Выглядит жизнь писателя. Они, кстати говоря, обожают спрашивать: "Что же вы, Вера, такая молоденькая, Веселая, а такие тексты пишете мрачные? Это все откуда у вас берется-то?" Так ты думаешь, что мне ответить им, милый друг Владислав Алексеевич? Может, рассказать им как есть? Так и так, дорогая Анечка, Я одна боевое подразделение по борьбе со вселенской Энтропией. Я седьмой год воюю со жлобством и ханжеством. Я отстаиваю права что-то значить, Писать, высказываться со своих пятнадцати. Я рассыпаю тексты вдоль той тропы, Что ведет меня глубже и глубже в лес. Размечаю время и расстояние. Я так делаю с самого детства, Анечка. И сначала пришли и стали превозносить, А за ними пришли и стали топить в дерьме. Важно помнить, что те и другие матрица, Белый шум, случайные коды, пиксели. Глупо было бы позволять им верстать себя. Я живой человек, мне по умолчанию будет тесна любая Ниша, что мне отводится. Что касается славы как твердой валюты, Анечка, то про курс лучше узнавать у пары моих Приятелей. Порасспросите их, сколько она им стоила и как мало От них оставила. Я старая, старая, старая баба, Анечка, Изведенная, Страшно себе постылая, Которая, в общем, только и утешается Тем, что Бог иногда глядит на нее и думает: "Ну, она ничего, справляется. Я, наверное, не ошибся в ней".