Прадед

Ему кричали: "Ну спой, Нафтул!" А он лишь руками махал. До Соликамской тюрьмы дотянул И из нее не сбежал. Куда бежать, если всюду смерть За ним шагает, Косой грозя? А здесь так жалобно просят спеть, Будто без песен нельзя. А здесь так жалобно просят спеть, Будто без песен нельзя. А где же твой голос? Ответь, Нафтул. И что ты делаешь здесь? Как в синагоге ты ре тянул, Город запомнит Весь. Горели свечи, блестел атлас, И служка читала гаду. И славно вспомнить об этом сейчас, В тридцать девятом году. И славно вспомнить об этом сейчас, В тридцать девятом году. И встал Нафтул, и кашель пропал. Борода как смоль, а лицо как мел. И пел он так, как когда-то певал, И как никогда не пел. Он слышал гомон больших площадей, И голос его не дрогнул, не сник. Он видел дочек своих, дочерей, Сынов, сыновей своих. Он пел и видел, как брата брат Предаст, Не меняясь в лице, И как карательный ждет отряд Учительницу на Крыльце. Грядущая крови своей и страны Открылась ему Наперед. И кто в Канаду сбежит от войны, Кого саркома добьет. Он видел далекие злые края, Меня в толчее Метро. А рядом, дыхание затая, Молчал Соликамский острог. Так жалобно просят, ну как не помочь? Без песен нельзя, да брось. И билась ночь, курилась ночь, А утро Не началось. И билась ночь, и курилась ночь, А утро не началось. И билась ночь.