Пинхас и его звери

Старый Пинхас художником был. Не любил рисовать он людей. Рисовал он белых китов, Берберийских серебряных львиц, Рыб, умеющих петь псалмы, Птиц, что в клювах приносят мед. Вот ползет мимо смерти змей, Вот парит в огне стрекоза. И у этих волшебных существ, и у птиц, И рыб, и зверей Человечьи были глаза. В Могилеве молельный был дом, На отшибе стоял, на краю, Потихоньку ползя в овраг. Старый Пинхас ходил в этот дом Каждый день и пятнадцать лет. И текла за окном река, И молился внизу народ. Умирал и рождался свет. Приходила большая вода. Поднимался художник ввысь И расписывал темный свод. Он закончил свой радостный труд В сорок первом году по весне. Старый Пинхас в небо смотрел. Собирался, наверное, в путь, Но пришли к нему сапоги. Много-много черных сапог. И не дали смотреть наверх. Он сказал: "Не моя вина, Что случилось со мной. Это жизнь. Как я начал жить, так живу Мне до смерти, до самой жизни". Сапогом был повержен он в грязь и в гнилой Приведен был барак, где росли из черной земли только Нары заместо берез. Этой ночью молельный дом ярким пламенем в небо Взмыл. Стены корчились в красной мгле, Бревна сыпались вниз в овраг. Дым густой над водою висел. А когда расписанный свод обвалился, Тогда огонь закричал в миллион голосов. И соткалась тогда из огня вереница белых китов. Берберийский серебряный лев. Рыбы, шепчущие псалмы. Птицы, в клювах которых мед. Не боящийся смерти змей. Непалимая стрекоза. И у этих волшебных существ, и у птиц, Рыб, и зверей человечьи были глаза. А у лагеря был комендант. Сапоги его были чисты, как слеза младенца Христа. А жена его Ирмой звалась. Было скучно в лагере ей и хотела она портрет. Только где художника взять? И шепнул коменданту капо, что в бараке номер Один Доходяга есть старый жид. Говорят, он обучен мазне, может быть, И сгодится на что. Привели его поутру. Не любил рисовать он людей, а тем более чистых Таких. Не дрожала его рука. Надоело руке дрожать. И сидела смирно жена коменданта на желтой софе, Пачку "Джуна" в руках вертя с желтой надписью на Боку. А Когда был написан портрет, Долго чистый смотрел комендант. То ль пленила глаз бирюза, то ли свет на Бумаге играл, Или просто в портрете том человечьи были глаза. Старый Пинхас пошел в барак. Не убили И хорошо. И тогда смог поднять он глаза за полгода, Пожалуй, раз. И увидел поверх столбов, Крыш дырявых, ржавых, поверх над его неубитой землей Умирал и рождался свет. Вкруг него проплывали киты. Берберийский волшебный лев. Рыбы, шепчущие псалмы. Птицы, в клювах которых мед. Не боящийся смерти змей. Не сгорающая стрекоза. И у птиц, и рыб, и зверей Человечьи были глаза.