Прошла неделя после знакомства

Прошла неделя после знакомства. Был праздничный день, в комнатах было душно, А на улицах вихрем носилась пыль, Срывала шляпы. Весь день хотелось пить, И Гуров часто заходил в павильон и предлагал Анне Сергеевне то воды с сиропом, то мороженого. Некуда было деваться. Вечером, когда немного утихло, Они пошли на мол, Чтобы посмотреть, как придет пароход. На пристани было много гуляющих. Собрались встречать кого-то, держали букеты. И тут отчетливо бросались в глаза две особенности Нарядной ялтинской толпы. Пожилые дамы были одеты как молодые, И было много генералов. По случаю волнения на море пароход пришел поздно, Когда уже село солнце и, прежде чем пристать к Молу, долго поворачивался. Анна Сергеевна смотрела в лорнетку на пароход и на Пассажиров, как бы отыскивая знакомых, И когда обращалась к Гурову, то глаза у нее Блестели. Она много говорила, и вопросы у нее были Отрывисты, и она сама тотчас же забывала, О чем спрашивала. Потом потеряла в толпе лорнетку. Нарядная толпа расходилась, уже не было видно лиц. Ветер стих совсем, а Гуров и Анна Сергеевна Стояли, точно ожидая, не сойдет ли еще кто с Парохода. Анна Сергеевна уже молчала И нюхала цветы, не глядя на Гурова. "Погода к вечеру стала получше, сказал он. Куда же мы теперь пойдем? Не поехать ли нам куда-нибудь?" Она ничего не ответила. Тогда он пристально поглядел на нее и вдруг обнял Ее и поцеловал в губы. И его обдало запахом и влагой цветов. И тотчас же он пугливо огляделся, Не видел ли кто. "Пойдемте к вам", Проговорил он тихо. И оба пошли быстро. У нее в номере было душно, пахло духами, Которые она купила в японском магазине. Гуров, глядя на нее теперь, думал: "Каких только не бывает в жизни встреч!" От прошлого у него сохранилось воспоминание о Беззаботных, добродушных женщинах, Веселых от любви, благодарных ему за счастье, Хотя бы очень короткое. И о таких, как, например, его жена, которые любили Без искренности, с излишними разговорами, Манерно, с истерией, с таким выражением, Как будто то была не любовь, не страсть, А что-то более значительное. И о таких двух, трех, очень красивых, Холодных, у которых вдруг промелькало на лице хищное Выражение, упрямое желание взять, Выхватить у жизни больше, чем она может дать. И это были не первой молодости капризные, Не рассуждающие, властные, неумные женщины. И когда Гуров охладевал к ним, то красота их Возбуждала в нем ненависть, и кружева на их белье Казались ему тогда похожими на чешую. Но тут все та же несмелость, угловатость неопытной Молодости, неловкое чувство. И было впечатление растерянности, как будто кто Вдруг постучал в дверь. Анна Сергеевна, эта дама с собачкой, К тому, что произошло, отнеслась как-то особенно, Очень серьезно, точно к своему падению. Так казалось. И это было странно и некстати. У нее опустились, завяли черты, и по сторонам лица Печально висели длинные волосы. Она задумалась в унылой позе, точно грешница на Старинной картине. "Нехорошо. Вы же первый меня не уважаете теперь." На столе в номере был арбуз. Гуров отрезал себе ломоть и стал есть не спеша. Прошло по крайней мере полчаса в молчании. Анна Сергеевна была трогательна, от нее веяло Чистотой порядочной, наивной, мало жившей женщины. Одинокая свеча, горевшая на столе, Едва освещала ее лицо, но было видно, Что у нее нехорошо на душе. "Отчего бы я мог перестать уважать тебя? Ты сама не знаешь, что говоришь." "Пусть Бог меня простит. Это ужасно." "Ты точно оправдываешься." "Чем мне оправдаться? Я дурная, низкая женщина. Я себя презираю и об оправдании не думаю. Я, Я не мужа обманула, самое себя. И не сейчас только, уже давно обманываю. Мой муж, Быть может, честный, хороший человек, Но ведь он лакей. Я не знаю, что он делает там, как служит, А знаю только, что он Лакей. Мне, когда я вышла за него, Было двадцать лет. Меня томило любопытство, мне хотелось чего-нибудь Получше. Ведь есть же, говорила я себе, другая жизнь. Хотелось пожить, пожить и пожить. Любопытство меня жгло, вы этого не понимаете, Но, клянусь Богом, Я уже не могла владеть собой. Со мной что-то делалось, меня нельзя было удержать. Я сказала мужу, что больна И поехала сюда. И здесь все ходило как в угаре, как безумное. И вот я стала пошлой, дрянной женщиной, Которую всякий может презирать. Гурову было уже скучно слушать. Его раздражал наивный тон, это покаяние, Такое неожиданное и неуместное. Если бы не слезы на глазах, то можно было Бы подумать, что она шутит или играет роль. "Я не понимаю, что же ты хочешь?" Она спрятала лицо у него на груди и прижалась К нему. Верьте, верьте мне, умоляю вас. Я люблю честную, чистую жизнь, А грех мне гадок. Я сама не знаю, что делаю. Простые люди говорят: "Нечистый попутал". И я могу теперь про себя сказать, Что меня попутал нечистый. "Полно, полно". Он смотрел ей в неподвижные, испуганные глаза, Целовал ее, говорил тихо и ласково, И она понемногу успокоилась, и веселость вернулась к Ней. Стали оба смеяться. Потом, когда они вышли, На набережной не было ни души. Город со своими кипарисами имел совсем мертвый вид, Но море еще шумело и билось о берег. Один баркас качался на волнах, И на нем сонно мерцал фонарик. Нашли извозчика И поехали в Ореанду. Я сейчас внизу в передней узнал твою фамилию. На доске написано фон Дидериц. Твой муж немец? Нет, У него, кажется, дед был немец, но сам он Православный. В Ореанде сидели на скамье недалеко от церкви, Смотрели вниз на море и молчали. Ялта была едва видна сквозь утренний туман. На вершинах гор неподвижно стояли белые облака. Листва не шевелилась на деревьях, Кричали цикады, и однообразный глухой шум моря, Доносившийся снизу, говорил о покое, О вечном сне, какой ожидает нас. Так шумело внизу, когда еще тут не было ни Ялты, ни Ореанды. Теперь шумит и будет шуметь так же равнодушно и Глухо, когда нас не будет. И в этом постоянстве, в полном равнодушии к жизни И смерти каждого из нас кроется, Быть может, Залог нашего вечного спасения, Непрерывного движения жизни на земле, Непрерывного совершенства. Сидя рядом с молодой женщиной, которая на рассвете Казалась такой красивой, успокоенный и очарованный Ввиду этой сказочной обстановки моря, Гор, облаков, широкого неба Гуров думал о том, Как, в сущности, если вдуматься, все прекрасно на Этом свете, все, кроме того, что мы сами мыслим И делаем, когда забываем о высших целях бытия, О своем человеческом достоинстве. Подошел какой-то человек, должно быть, Сторож, посмотрел на них и ушел. И эта подробность показалась такой таинственной и Тоже красивой. Видно было, как пришел пароход из Феодосии, Освещенный утренней зарей, уже без огней. Роса на траве. Да, Пора домой. Они вернулись в город. Потом каждый полдень они встречались на набережной, Завтракали вместе, обедали, гуляли, Восхищались морем. Она жаловалась, что дурно спит и что у нее Тревожно бьется сердце. Задавала все одни и те же вопросы, Волнуемая то ревностью, то страхом, Что он недостаточно ее уважает. И часто на сквере или в саду, когда вблизи Их никого не было, он вдруг привлекал ее к Себе и целовал страстно. Совершенная праздность, эти поцелуи средь белого дня С оглядкой страхом, как бы кто не увидел, Жара, запах моря и постоянное мелькание перед Глазами праздных, нарядных, сытых людей точно Переродили его. Он говорил Анне Сергеевне о том, как она хороша, Как соблазнительна, был нетерпеливо страстен, Не отходил от нее ни на шаг. А она часто задумывалась и все просила его Сознаться, что он ее не уважает, Нисколько не любит, а только видит в ней пошлую Женщину. Почти каждый вечер, попозже, они уезжали куда-нибудь За город, в Ореанду или на водопад. И прогулка удавалась. Впечатления неизменно всякий раз были прекрасны, Величавы. Ждали, что приедет муж, но пришло от него письмо, В котором он извещал, что у него разболелись глаза, И умолял жену поскорее вернуться домой. Анна Сергеевна заторопилась. Это хорошо, что я уезжаю. Это сама судьба. Она поехала на лошадях, И он провожал ее. Ехали целый день Когда она садилась в вагон курьерского поезда и Когда пробил второй звонок, она говорила: "Дайте я погляжу на вас еще, Погляжу еще раз. Вот так". Она не плакала, но была грустна, Точно больна, И лицо у нее дрожало. "Я буду о вас думать, вспоминать. Господь с вами, вставайте, Не поминайте лихом. Мы навсегда прощаемся. Это так нужно, потому что не следовало бы вовсе Встречаться. Ну, Господь с вами!" Поезд ушел быстро, его огни скоро исчезли, И через минуту уже не было слышно шума. Точно все сговорилось нарочно, чтобы прекратить Поскорее это сладкое забытье, это безумие. И оставшись один на платформе и глядя в темную Даль, Гуров слушал крик кузнечиков и гудение Телеграфных проволок с таким чувством, Как будто только что проснулся. И он думал о том, Что вот в его жизни было еще одно похождение Или приключение, И оно тоже уже кончилось, И осталось теперь воспоминание. Он был растроган, грустен, испытывал легкое Раскаяние. Ведь эта молодая женщина, С которой он больше уже никогда не увидится, Не была с ним счастлива. Он был приветлив с ней и сердечен, Но все же в обращении с ней, в его Тоне и ласках сквозила тенью легкая насмешка, Грубоватое высокомерие счастливого мужчины, Который к тому же почти вдвое старше ее. Все время она называла его добрым, необыкновенным, Возвышенным. Очевидно, он казался ей не тем, Чем был на самом деле. Значит, невольно обманывал ее. Здесь, на станции, уже пахло осенью, Вечер был прохладный. "Пора и мне на север, думал Гуров, Уходя с платформы. Пора".