Дома в Москве уже всё было по-зимнему

Дома в Москве уже все было по-зимнему. Топили печи и по утрам, когда дети собирались в Гимназию и пили чай, было темно, И няня ненадолго зажигала огонь. Уже начались морозы. Когда идет первый снег в первый день езды на Санях, приятно видеть белую землю, Белые крыши. Дышится мягко, славно. И в это время вспоминаются юные годы. У старых лип и берез, белых от инея, Добродушное выражение. Они ближе к сердцу, чем кипарисы и пальмы. И вблизи них уже не хочется думать о горах И море. Гуров был москвич. Вернулся он в Москву в хороший морозный день, И когда надел шубу и теплые перчатки и прошелся По Петровке, и когда в субботу вечером услышал звон Колоколов, то недавняя поездка и места, В которых он был, утеряли для него все очарование. Мало-помалу он окунулся в московскую жизнь, Уже с жадностью прочитывал по три газеты в день И говорил, что не читает московских газет из Принципа. Его уже тянуло в рестораны, клубы, На званые обеды, юбилеи. И уже ему было лестно, что у него бывают Известные адвокаты и артисты и что в докторском Клубе он играет в карты с профессором. Уже он мог съесть целую порцию селянки на Сковородке. Пройдет какой-нибудь месяц, и Анна Сергеевна, Казалось ему, покроется в памяти туманом и только Изредка будет сниться с трогательной улыбкой, Как снились другие. Но прошло больше месяца, наступила глубокая зима, А в памяти все было ясно, точно расстался он С Анной Сергеевной только вчера, И воспоминания разгорались все сильнее. Доносились ли в вечерней тишине в его кабинете Голоса детей, приготовлявших уроки, Слышал ли он романс или орган в ресторане, Или завывала в камине метель, как вдруг воскресало в Памяти все: И то, что было на молу, и раннее утро С туманом на горах, и пароходы с Феодосии, И поцелуи. Он долго ходил по комнате и вспоминал, И улыбался. И потом воспоминания переходили в мечты, И прошедшее в воображении мешалось с тем, Что будет. Анна Сергеевна не снилась ему, а шла за ним Всюду, как тень, и следила за ним. Закрывши глаза, он видел ее как живую. Она казалась красивее, моложе, Нежнее, чем была. И сам он себе казался лучше, Чем был тогда в Ялте. Она по вечерам глядела на него из книжного шкапа, Из камина, из угла. Он слышал ее дыхание и ласковый шорох ее одежды. На улице он провожал взглядом женщин, Искал, нет ли похожей на нее. И уже томило сильное желание поделиться с кем-нибудь Своими воспоминаниями. Но дома нельзя было говорить о своей любви, А вне дома не с кем, ни с жильцами Же и не в банке. И о чем говорить? Разве он любил тогда? Разве было что-нибудь красивое, поэтическое или Поучительное, или просто интересное в его отношениях К Анне Сергеевне? И приходилось говорить неопределенно о любви, О женщинах. И никто не догадывался, В чем дело. И только жена шевелила своими темными Бровями и говорила: "Тебе, Дмитрий, Совсем не идет роль Фата". Однажды ночью, выходя из докторского клуба со своим Партнером чиновником, он не удержался и сказал: "Если бы вы знали, с какой очаровательной женщиной я Познакомился в Ялте". Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся И окликнул: "Дмитрий Дмитриевич!" "Что?" "А давеча вы были правы. Осетрина-то с душком". Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, Нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица, Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, Незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, Пьянство, постоянные разговоры все об одном. Ненужные дела и разговоры все об одном отхватывают На свою долю лучшую часть времени, Лучшие силы. И в конце концов остается какая-то Куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха. И уйти, и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем Доме или в арестантских ротах. Гуров не спал всю ночь и возмущался. И затем весь день провел с головной болью. И в следующие ночи он спал дурно, Все сидел в постели и думал или ходил из Угла в угол. Дети ему надоели, Банк надоел, не хотелось никуда идти, Ни о чем говорить. В декабре на праздниках он собрался в дорогу и Сказал жене, что уезжает в Петербург хлопотать за Одного молодого человека, и уехал В С. Зачем? Он и сам не знал хорошо. Ему хотелось повидаться с Анной Сергеевной и Поговорить, устроить свидание, Если можно Приехал он в С. Утром и занял в гостинице лучший номер, Где весь пол был обтянут серым солдатским сукном и Была на столе чернильница, серая от пыли, Со всадником на лошади, у которого была поднята рука Со шляпой, а голова отбита. Швейцар дал ему нужные сведения. Фон Дидериц живет на Староганчарной улице в Собственном доме. Это недалеко от гостиницы. Живет хорошо, богато, имеет своих лошадей. Его все знают в городе. Швейцар выговаривал так: Дрыдориц. Гуров не спеша пошел на Староганчарную, Отыскал дом. Как раз против дома тянулся забор серый, Длинный, с гвоздями. От такого забору убежишь, думал Гуров, Поглядывая то на окна, то на забор. Он соображал: сегодня день неприсутственный, И муж, вероятно, дома. Да и все равно было бы бестактно войти в Дом и смутить. Если же послать записку, то она, пожалуй, Попадет в руки мужу, и тогда все можно испортить. Лучше всего положиться на случай. И он все ходил по улице около забора и Поджидал этого случая. Он видел, как в ворота вошел нищий и на Него напали собаки. Потом, час спустя, слышал игру на рояле, И звуки доносились слабые, неясные. Должно быть, Анна Сергеевна играла. Парадная дверь вдруг отворилась, И из нее вышла какая-то старушка, а за нею Бежал знакомый белый шпиц. Гуров хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось Сердце, и он от волнения не мог вспомнить, Как зовут шпица. Он ходил и все больше и больше ненавидел серый Забор и уже думал с раздражением, Что Анна Сергеевна забыла о нем и, Быть может, уже развлекается с другим. И это так естественно в положении молодой женщины, Которая вынуждена с утра до вечера видеть этот Проклятый забор. Он вернулся к себе в номер и долго сидел На диване, не зная, что делать. Потом обедал, потом долго спал. Как все это глупо и беспокойно, думал он, Проснувшись и глядя на темные окна. Был уже вечер. Вот выспался зачем-то. И что же я теперь ночью буду делать? Он сидел на постели, покрытый дешевым серым, Точно больничным одеялом, и дразнил себя с досадой. Вот тебе и дама с собачкой, вот тебе и Приключение. Вот и сиди тут. Еще утром на вокзале ему бросилась в глаза афиша С очень крупными буквами. Шла в первый раз Гейша. Он вспомнил об этом и поехал в театр. Очень возможно, что она бывает на первых Представлениях, думал он. Театр был полон, и тут, как вообще во всех Губернских театрах, был туман повыше люстры, Шумно беспокоилась галерка. В первом ряду перед началом представления стояли Местные франты, заложив руки назад. И тут в губернаторской ложе на первом месте сидела Губернаторская дочь в боа, а сам губернатор скромно Прятался за портьерой и видны были только его руки. Качался занавес. Оркестр долго настраивался. Все время, пока публика входила и занимала места, Гуров жадно искал глазами. Вошла и Анна Сергеевна. Она села в третьем ряду, и когда Гуров взглянул На нее, то сердце у него сжалось, И он понял ясно, что для него теперь на Всем свете нет ближе, дороже и важнее человека. Она, затерявшаяся в провинциальной толпе, Эта маленькая женщина, ничем не замечательная, С вульгарной лорнеткой в руках, наполняла теперь всю Его жизнь, была его горем, радостью, Единственным счастьем, какого он теперь желал для Себя. И под звуки плохого оркестра, Дрянных обывательских скрипок он думал о том, Как она хороша. Думал И мечтал. Вместе с Анной Сергеевной вошел и сел рядом молодой Человек с небольшими бакенами, Очень высокий, сутулый. Он при каждом шаге покачивал головой и, Казалось, постоянно кланялся. Вероятно, это был муж, которого она тогда в Ялте, В порыве горького чувства, обозвала лакеем. И в самом деле, в его длинной фигуре, в Бакенах, в небольшой лысине было что-то лакейски Скромное. Улыбался он сладко, и в петлице у него Блестел какой-то ученый значок, Точно лакейский номер. В первом антракте муж ушел курить, она осталась в Кресле. Гуров, сидевший тоже в партере, Подошел к ней и сказал дрожащим голосом, Улыбаясь насильно: "Здравствуйте". Она взглянула на него и побледнела. И потом еще раз взглянула с ужасом, Не веря глазам, и крепко сжала в руках вместе Веер и лорнетку, очевидно борясь с собой, Чтоб не упасть в обморок. Оба молчали. Она сидела, он стоял, испуганный ее смущением, Не решаясь сесть рядом. За перенастраиваемые скрипки и флейта стало вдруг Страшно. Казалось, что из всех лож смотрят. Но вот она встала и быстро пошла к выходу. Он за ней И оба шли бестолково по коридорам, По лестницам, то поднимаясь, то спускаясь, И мелькали у них перед глазами какие-то люди в Судейских, учительских и удельных мундирах, И все со значками. Мелькали дамы, шубы на вешалках, Дул сквозной ветер, обдавая запахом табачных Окурков. И Гуров, у которого сильно билось сердце, Думал: "О Господи, и к чему эти люди, Этот оркестр?" И в эту минуту он вдруг вспомнил, Как тогда вечером на станции, проводив Анну Сергеевну, говорил себе, что все кончилось и они уже Никогда не увидятся. Но как еще далеко было до конца. На узкой мрачной лестнице, где было написано "Вход в Амфитеатр," она остановилась. Как вы меня испугали! О, как вы меня испугали! Я едва жива. Зачем вы приехали? Зачем? Но поймите, Анна, поймите, Умоляю вас, поймите. Она глядела на него со страхом, с мольбой, С любовью, глядела пристально, Чтобы покрепче задержать в памяти его черты. Я так страдаю. Я все время думала только о вас. Я жила мыслями о вас, и мне хотелось забыть, Забыть. Но зачем? Зачем вы приехали? Повыше на площадке два гимназиста курили и смотрели Вниз. Но Гурову было все равно. Он привлек к себе Анну Сергеевну и стал целовать Ее лицо, щеки, руки. Что вы делаете? Что вы делаете? Мы с вами обезумели. Уезжайте сегодня же, уезжайте сейчас. Заклинаю вас всем святым, умоляю. Сюда идут. По лестнице снизу вверх кто-то шел. Вы должны уехать. Слышите, Дмитрий Дмитриевич, Я приеду к вам Москву. Я никогда не была счастлива, я теперь несчастна и Никогда, никогда не буду счастлива. Никогда. Не заставляйте же меня страдать еще больше. Клянусь, я приеду в Москву, А теперь расстанемся. Мой милый, добрый, дорогой мой, Расстанемся. Она пожала ему руку и стала быстро спускаться вниз, Все оглядываясь на него, и по глазам ее было Видно, что она в самом деле не была счастлива. Гуров постоял немного, прислушался, Потом, когда все утихло, отыскал свою вешалку и ушел Из театра.