Воительница, часть 3: Ездила я зимой на Петербургскую сторону

Ездила я зимой на Петербургскую сторону, Барыне одной мантилью кружевную в Кадетский корпус Возила. Такая была барынька маленькая и себя нежная, Ну а станет торговаться, раскричится настоящая Примадонна. Выхожу я от нее, от этой барыньки, А уж темнеет. Зимой рано, знаешь, темнеет. Спешу, спешу, чтобы до проспекта скорее. А из-за угла извозчик. "Я, говорит, дешево свезу. Пять алтыны, мол, к Знаменью", даю ему. "Ближней дорогой, говорит, поедем". Все равно. Села я в сани. Саквояжа тогда у меня еще Не было, в платочке тоже все носила. Он меня, этот черт, извозчик, и повез ближней Дорогой. Да вдруг как меня чебурахнет в ухаб! Так меня, знаешь, будто снизу кто под самое Донышко-то чук! Я и вылетела. Вылетела я в одну сторону, А узелок и бог его знает куда отлетел. Подымаюсь я вся чуни, чуни. Потому вода по колдобинам стояла. "Варвар, кричу на него, что ты это, Варвар, со мной сделал?" А он отвечает: "Ведь это, говорит, здесь ближняя Дорога, здесь без вывала невозможно". "Как, говорю, тиран ты этакий, невозможно? Разве так, говорю, возят?" А он, подлец, опять свое говорит: "Здесь завсегда с вывалом. Я потому, говорит, пять алтыны и взял, Чтобы этой ближней дорогой ехать". Ну, говори ты с ним, с извергом. Обтираюсь я только да оглядываюсь, Где мой узелочек-то? Оглядываюсь, потому как раскинуло нас совсем врозь Друг от друга. Вдруг Откуда ни возьмись этакий офицер Или вроде как штатский какой с усами. "Ах ты, бездельник этакий, говорит, Мерзавец! Везёшь ты, этакую даму полную и этак неосторожно". А сам к нему к зубам таки поцикается. "Садитесь, говорит, сударыня, садитесь, Я вас застегну". "Узелок, говорю, милостивый государь, я обронила, Как он, изверг, встряхнул-то меня". "Вот, говорит, вам ваш узелок". И подает. "Ступай, подлец, крикнул на извозчика, Да смотри! А вы, говорит, сударыня, ежели он опять вас вывалит, Так вы его без всяких околичностей в морду". "Где, отвечаю, нам, женщинам, с ними, С меренями, справиться?" Поехали. Приехали мы к дому к нашему. Встаю я и говорю: "Хоша бы стоило тебя, Говорю, изверга, наказать и хоть пятачок с тебя Вычистить, но только греха одного боязнь. На тебе твои пять алтыны". "Помилуйте, говорит, сударыня, я тут ничем не Причинен. Этой ближней дорогой никак без вывала Невозможно". "Ах, бездельник ты, Говорю, бездельник. Жаль, говорю, что давешний барин мало тебе в шею-то Наклал". А он отвечает: "Смотри, Говорит, ваше степенство, не оброни того, Что он тебе-то наклал". Да с этим и поехал. Пришла я домой, поставила самоварчик и к узелку. Думаю, не подмок ли товар. А в узелке-то как глянула, так и обмерла. Обмерла я тебе говорю, совсем обмерла. Хочу взвесть голос и никак не взведу. Хочу идти, и ножки мои гнутся. А что там было? Стыдно сказать что гадости одни были. Шароварки скинутые, вот что было. Вижу и себе не верю. Прибежала я в квартал, кричу: "Батюшки, Не мой узел!" Повели меня в сыскную полицию. Там опять рассказала. Сыскной говорит: "Это он, подлец, Из бани шел". Что хитрости всяких настало. Тот летит по воздуху, что птице одной назначено, Тот рыбою плавает и на дно морское опускается. Тот теперь, как на Адмиралтейской площади, Огонь серный ест. Этот животом говорит, другой еще что другое, Что человеку непоказанное делает. Бес лукавый сам, и тот уж им повинуется.