Воительница, часть 4: Со мной ведь один раз было же

Со мной ведь один раз было же, Что была я отдана бесам на поругание. Давно это, лет, может, двенадцать тому будет. Задумала я, овдовевши, торговать. Ну чем, думаю, торговать? Лучше нечем по женскому делу, как холстом, Потому женщина больше в этом понимает, Что к чему принадлежит. Накуплю, думаю я, на ярмарке холста и сяду у Ворот на скамеечке и буду продавать. Поехала я на ярмарку, накупила холста, И надо мне домой ворочаться. Как, думаю, теперь мне с холстом домой ворочаться? А на дворну постоялый хлоп, везет троечник. "Откуда, пытаюсь, из каких местов ты сам?" "А я куракинский, говорит, из села, Из Куракино, как раз это мне к своему месту". "Вот, говорю я, тебе одна седачка готовая". Поговорили мы с ним и на рубли серебра порешили, Что пойдет он по дворам, чтоб еще седаков собрать, А завтра чтобы в ранний обед и ехать. Смотрю завтра это вдруг валит к нам на двор Один человек, другой, пятый, восьмой. И все мужчины из торговцев и такие полные. Вижу у одного мешок, у другого сумка, У третьего чемодан, да еще ружье у одного. "Куда ж, говорю извозчику, ты это нас всех Запихаешь?" "Ничего, говорит, улезете. Повозка большая и сто пудов возим". Я, признаться, было хоть и остаться рада, Да руб-то ему отдан и ехать опять не с Кем. С горем таким и с неудовольствием, Но однако поехала. Только что за заставу мы выехали, Сейчас один из этих седаков говорит: "Стой у кабака". Пили они тут много и извозчика поят. Поехали. Опять версту отъехали. Гляжу, другой кричит: "Стой, говорит, Здесь Иван Иваныч Ёлкин живет, Никак, говорит, его минать не должно". Раз они здесь это, останавливались все у своего Ивана Иваныча Ёлкина. Вижу я, что дело это уж к ночи и Что извозчик наш распьяным-пьяно пьян сделался. Телега-то так и подскакивает. Того только и смотрю, что сейчас опрокинемся и жизни Нашей конец. А те пьяные все заливаются. Один гармонию вынул, другой песню орет, Третий из ружья стреляет. Я только молюсь: "Пятница Прасковея, Спаси и помилуй". Неслись мы, неслись во весь курьер и стали кони Наши наконец приставать. И поехали мы опять шагом. На дворе ж этак смерклось. И не то чтобы, как сказать, дождь шел, А все будто туман брызгает. Руки у меня просто страсть как набрякли, Державшись. И уж я рада-радешенька, что наконец мы едем тихо. Сижу уж и голосу не подаю. А у тех тем часом, слышу, разговор пошел. Один сказывает, что разбойники тут по дороге Шляются, а другой отвечает ему, Что он разбойников не боится, потому что у него Ружье два раза стрелять может. Опять же какой-то о мертвецах заговорил. "Я, рассказывает, мертвую кость имею. Кого, говорит, этой костью обведу, Тот сейчас мертвым сном заснет и не подымится". А другой хвастает, что у него есть свеча из Мертвого сала. Я это все слушала, и вдруг все словно кто Меня стал за нос водить. И ударил на меня сон, и в одну минуту Я заснула. Только крепко я заснуть никак не могла, Потому что все нас, словно орехи в решетке, Потряхивало. И во сне мне слышится, Как будто кто-то говорит: "Как бы, Говорит, нам эту чертову бабу от себя вон выкинуть, А то ног некуда протянуть". Но я все сплю. Вдруг слышу крик, визг, гам. Что такое? Гляжу ночь, Повозка наша стоит, и около нее Все вертятся да кричат. А что кричат, не разобрать. Орет один. Наш это, что с ружьем ехал. Бац! Из одного ружья пистолет лопнул, А стрельбы нет. Бац! Из другого пистолет опять лопнул, А стрельбы нет. Вдруг этот, что кричал-то, Опять как заорет: Да с этим словом хап меня под руки-то из Телеги да на поля, да ну вертеть, Ну крутить. Боже мой, думаю, что ж это такое? Гляну вокруг себя, все рожи такие темные, Да все вертятся и меня крутят, Да кричат: Да за ноги меня, да ну раскачивать. "Батюшка, взмолилась я, такое над собой в первый раз Видячи, Никола Божий Анченский, Триех дев непорочный невестителю, Чистоты усердный хранителю, не допустишь ты им хоть Наготу-то мою недостойную видеть". Только что я это в сердце своем проговорила, И вдруг чувствую, что тишина вокруг меня настала Необъятная. И лежу будто я в поле, в зелени такой Изумрудной, и передо мною плывет небольшое этакое Озерцо. Вдруг вижу я, что же, вижу, что с этого-с Озера поднимается туман. А тут под туманом на самой, на середине озера Вдруг кружочки этакие, как будто рыбка плеснулась. И выходит из этого кружочка человек так маленький, Росту не больше, как с петуха будет. Личико крошечное, в синеньком кафтанчике, А на головке зеленый картузик держит. Удивительный, думаю, какой человек! Будто как куколка хорошая. И все на него смотрю, и глаз с него Не спускаю, совсем его даже не боюсь. Только он, смотрю, начинает всходить, Всходить и все ко мне ближе, ближе. И наконец того дела прыг! Прямо ко мне на грудь. Не на самую, знаешь, на грудь, а над грудью Стоит на воздухе и кланяется. Такого приважно, поднял свой картузик и здравствует. Смех меня на него разбирает ужасный. Где ты, думаю, такой смешной взялся? А он в это время хлоп свой картузик опять И говорит: "Да ведь что ж, говорит то? Давай, говорит, дома сотворим с тобой любовь". Так меня смех и разорвал. Ах, ты, говорю, шиш ты этакий! Ну, какую ты можешь иметь любовь? А он вдруг задом ко мне ведь и запел Молодым кучатком: "Кукареку, ку-ку". Вдруг тут зазвенело, вдруг застучало, Вдруг заиграло. Стон, я тебе говорю, стоит. Боже мой, думаю, что же это такое? Лягушки, карпы, лещи, раки. Кто на скрипку, кто на гитаре, Кто в барабаны бьет, тот пляшет, Тот скачет, того вверх вскидывает. Утром я оглядываюсь и вижу, что место мне совсем Незнакомое, а с неба солнце печет прямо мне во Всю наружность. Гляжу, тут же и мой сверточек с холстами и Сумочка все в целости, а так невдалеке деревушка. Я встала да плелась до деревушки, Наняла мужика, да к вечеру домой и доехала. Так и было, как я тебе сказываю. А ты вот подивись, как я им наготы-то своей Не открыла. Да вот и с бесом да совладала. А с лукавым человеком так вышло раз иначе.