Тупейный художник, глава XV: Пестрядинная старуха

Пестридинная старуха эта была очень добрая, А звали ее Дросида. Она как убралась перед вечером, сама мне постельку Из свежей овсяной соломки сделала. Я тебе, девушка, все открою. Будь что будет, если ты меня выскажешь. А я тоже такая, как и ты. И не весь свой век эту пестрид носила, А тоже другую жизнь видела. Но только не дай Бог о том вспомнить. А тебе скажу, Не сокрушайся, что в ссыл на скотный Двор попала. На ссылу лучше. Но только вот этого ужасного Флакона берегись. Что это? Это и есть ужасный флакон. А в нем яд для забвения. Дай мне забвенного яду, я все забыть хочу. Не пей, это водка. Я с собой не совладала, раз выпила. Добрые люди мне дали. Теперь и не могу. Надо мне это. А ты не пей, пока можно. А меня не суди, что я пососу. Очень больно мне. А тебе еще есть в свете утешения. Его Господь уж от тиранства избавил. Умер? Схватила себя за волосы, А вижу не мои волосы. Белые. Что это? Не пужайся, не пужайся. Твоя голова еще там побелела, как тебя из Косы выпутали. А он жив и от всего тиранства спасен. Граф ему такую милость сделал, Какой никому и не было. После наказания граф Аркадия к себе Призвал и сказал: "Ты должен был все пройти, что тебе от меня Сказано. Но как ты был мой фаворит, то теперь будет Тебе от меня милость. Я тебя пошлю завтра без зачета в солдаты сдать. Но за то, что ты брата моего, графа и Дворянина, с пистолетами его не побоялся, Я тебе путь чести открою. Я не хочу, чтобы ты был ниже того, Как сам себя с благородным духом поставил. Я письмо пошлю, чтобы тебя сейчас прямо На войну послали. И ты не будешь служить простых во солдатах, А будешь в полковых сержантах. И покажи свою храбрость. Тогда над тобой не моя воля, а Царская". Ему теперь легче и бояться больше нечего. Над ним одна уж власть, что пасть в сражении, А не господское тиранство. Я так и верила. И три года все каждую ночь во сне одно Видела. Как Аркадий Ильич сражается. Так три года прошло, И во все это время мне была Божья милость, Что к театру меня не возвращали. А все я тут же в телячьей избе оставалась Жить при тетушке Дросиде младшей. И мне тут очень хорошо было, потому что я Эту женщину жалела. И когда она, бывало, ночью не очень выпьет, Так любила ее слушать. А она еще помнила, как старого графа наши люди Зарезали и сам главный камердинер, Потому что никак уж больше не могли его адской Лютости вытерпеть. Но я все еще ничего не пила и за Тетушку Дросиду много делала и с удовольствием. Скотинки эти у меня как детки были. К теляткам, бывало, так привыкнешь, Что когда которого отпоишь и его поведут колоть для Стола, так сама его перекрестишь и сама о нем После три дня плачешь. Для театра я уж не годилась, потому что ноги У меня нехорошо ходить стали, колыхались. Прежде у меня походка была самая легкая. А тут после того, как Аркадий Ильич меня увозил По холоду без чувств, я, верно, Ноги простудила, И в носке для танцев уж у меня никакой Крепости не стало. Оделась я такой же пестридинкой, Как и Дросида. И Бог знает, докуда бы прожила в такой унылости, Как вдруг один раз была я у себя в Избе перед вечером. Солнышко садится, а я у окна тальки разматываю. И вдруг мне в окно упадает небольшой камень, А сам весь в бумажку завернут.