Пятнадцать минут

Было уже близко к полуночи. Молодой комиссар ВЧК Михаил Лафуров И его коллега по работе Калугин Вышли на улицу. Апрельская ночь Была светлой и чистой. Только сейчас они оба почувствовали, Как смертельно устали. Было от чего. Эти анархисты умели мотать нервы. Михаила выручали его оптимизм и ирония, А у Калугина, хотя он и старался казаться спокойным, Все кипело в душе, как после атаки. Они шли молча, Сосредоточенно, Не в состоянии освободиться от впечатления прошедших Суток. В ушах еще слышались истеричные выкрики анархистов, А перед глазами всплывали, сменяя друг друга, Их лица: Злые, испуганные, Наглые и заискивающие. Внезапно резкий короткий гудок автомобиля вывел Чекистов из задумчивости. Машина, стремительно вырвавшись из-за поворота, Прижалась к тротуару и остановилась возле них. "Феликс Эдмундович", Шепнул Калугин. "Пожалуй, вернемся на Лубянку, Товарищи", Сказал Дзержинский, устало выходя из машины. "Я хотел бы знать, что вам удалось выяснить Сегодня". Михаил доложил Дзержинскому о выполнении задания. Он слушал молча, Не перебивая, Стремительно делая пометки в записной книжке. "Что же, Кое-что прояснилось", сказал Дзержинский. "Было бы, конечно, наивно думать, будто мы уже Сейчас можем сказать о каждом арестованном что-либо Определенное. Но пища для размышления и анализа есть. И абсолютно ясно, что в этом осином гнезде идейных Вожаков-анархистов можно пересчитать по пальцам. Остальные громилы, налетчики, Спиртоносы И, видимо, немало таких. На вывеске анархист, а под вывеской Агент Савинкова. Надо попытаться нащупать их связи, Явки. Наверняка тут нас ждет много неожиданностей". Они долго еще по одному перебирали арестованных, А троих, вызывавших особое подозрение, Дзержинский допросил сам. Под утро он, наконец, сказал: "Ну что же, Продолжим завтра". "Сегодня, Феликс Эдмундович?" Уточнил Калугин. "А уж действительно сегодня", улыбнулся Дзержинский, Взглянув на часы. "А сейчас вам пора отдохнуть. Я вас подвезу. Товарищ Калугин живет, Я знаю, неподалеку от Лубянки. А вы?" Дзержинский обратился к Михаилу. "В Каретном ряду." "Вот видите, вы мои попутчики." Они сели в машину. "Чувствуете, как запахло весной?" Спросил Дзержинский, оборачиваясь к ним. "Чувствуем", весело отозвался Михаил. "Первая советская весна." "Первая", кивнул Дзержинский, "радостная и неимоверно трудная. И надо выстоять." "Теперь к пирсу идти несподручно", Стараясь быть еще серьезнее, чем обычно, сказал Калугин. "Теперь полный вперед, Остановка в коммунизме." "А морские словечки, товарищ Калугин, Помогают вам ярче выразить мысль?" Улыбнулся Дзержинский. "Не могу отвыкнуть", смущенно проговорил Калугин. "Липучие, черти, как медузы." Он сердито оборвал себя на полуслове. "Вот опять." "А зачем отвыкать?" улыбнулся Дзержинский. "Я вот как-то без этих словечек и представить вас Не могу." "И я тоже", подхватил Михаил, Вновь и вновь радуясь, что попал в подчинение Такому, видать по всему, отличному человеку, Как Калугин. Они ехали по городу, открывшему все улицы, Мосты и переулки весне. Это была единственная сила, которая одолела Москву и От которой не хотелось защищаться. Автомобиль подъезжал к Петровке, Когда Михаил вдруг сказал: "Товарищ Дзержинский, Заглянули бы ко мне На чашку чая". "Совершенно нет времени", с сожалением ответил Дзержинский. "Ну хоть ненадолго, На пятнадцать минут". "На пятнадцать минут?" Переспросил Дзержинский. "Как, товарищ Калугин?" "Ну, разве что на пятнадцать", Нахмурился Калугин. "Принято единогласно", сказал Дзержинский. В подъезде дома, где жил Михаил, еще стояла темнота, Густая и непроницаемая. По крутым ступенькам каменной лестницы они поднялись Наверх. "Шинель не снимайте, в квартире не топлено", Предупредил Михаил, пропуская Феликса Эдмундовича в Прихожую. Но Дзержинский молча разделся. Михаил внес свечу в гостиную, Поставил ее на круглый стол. "Пианино?" Как-то удивительно нежно проговорил Дзержинский. "Подарок покойной матери", отозвался Михаил. "Она учила музыке детей из богатых семей. Каким-то чудом собрала деньги. Мечтала, чтобы я стал музыкантом, Даже композитором". Дзержинский сел так, Что пианино было перед его глазами, И смотрел на него, будто оно уже издавало звуки, Еще очень робкие, далекие, как безмолвные голоса Звезд. Он сидел не шевелясь, Похожий на человека, позволившего себе отдохнуть После утомительного, бесконечного перехода, Готовый по первому зову трубы Вновь продолжать свой путь. Михаил бережно поднял крышку пианино И замер, словно прислушиваясь к чему-то. Калугин удивленно переводил взгляд с Дзержинского на Михаила. Молчание тяготило его. "Шопена", Вдруг тихо произнес Дзержинский. Пламя свечи огненным языком отражало в черном Зеркале пианино Свободу с картины Делакруа, Взметнувшую над баррикадой знамя, Окно, За холодными стеклами которого синими волнами Струилась уходящая ночь. Да, Он очень нужен был сейчас. Шопен. Шопен был нужен Дзержинскому, потому что даже он, Никогда не позволявший отдаться своим чувствам Чему-то другому, кроме борьбы, Хотел услышать сейчас бурю солнечных, Высекающих искры из сердца Звуков. Шопен был нужен Михаилу, потому что молодость жаждет Фанфар и славы, вечного боя и любви, Страданий и счастья. Шопена захотел послушать и Калугин, Потому что он еще никогда в жизни не слушал Его. Дзержинский тихо подошел к большому окну. Михаил ощутил кончиками пальцев холодные клавиши И, еще не веря себе, Услышал, как пианино благодарно отозвалось ему Голосом И дыханием самого Шопена. Дзержинский не видел Ни того, как стремительно метались, словно Вспугнутые птицы, длинные пальцы Михаила, Ни того, как взметнулось пламя свечи, Ни того, как изумленно и ошалело уставился на Михаила Калугин. Дзержинский Слушал. Надо всей землей Сейчас звучал только Шопен. Звучал и радуя, И поражая то своей нежной грустью, То неистовством. Казалось, музыка неслась над предрассветной Москвой, Над промерзшими окопами, Над голыми еще лесами, Над полями, Жаждущими солнца И человеческих рук. Дзержинский слушал Музыку. Что это? Небо, сотканное из живых Огненных звезд. И чувство счастья От того, что можно неотрывно Смотреть в небо. Смотреть. Когда же он в последний раз был в лесу, Умывался росой, Говорил со звездами? Когда? Что это? Их маленькое гнездо в Дзержинове И мать, играющая Шопена перед закатом красного Тревожного солнца. Шопен. В этой музыке великое страдание и радость. Кажется, и в тюрьме звучала эта мелодия. Нет, Нельзя проклинать судьбу. Если бы предстояло начать жизнь сызнова, Начал бы так, Как начал. Калугин впервые видел Дзержинского таким Взволнованным. Пламя свечи дрожало, и от того казалось, Что лицо Дзержинского тоже вздрагивает, Что каждый звук причиняет ему боль и страдание. Но он не заметил, как что-то сильное и властное Охватывало его, возбуждая занимавшуюся в душе Радость. Михаил в последний раз прикоснулся к клавишам И замер, Прислушиваясь, как нехотя утихает последний звук. Неожиданно он ощутил на своем плече прикосновение Ладони. Перед ним стоял Дзержинский. «Сейчас мне хотелось повторить Гёте: Остановись, мгновенье, Ты прекрасно». Он снова умолк, потом заговорил порывисто, Возбужденно: «А когда-нибудь, Когда-нибудь мы выкроим время, И я попрошу вас сыграть вторую фортепианную сонату в Си-бемоль минор, Самое трагичное из всего, что он создал. Борьба между надеждой и отчаянием, Жизнью и смертью. Скорбь мужественного сердца, влюбленного в жизнь». «Да-да», Словно в забытьи повторил Михаил. «Вторая соната». Калугин слушал их рассеянно. Он все еще был под впечатлением музыки и недоумевал, Почему Михаил перестал играть. «Вспомнилось», Вдруг снова заговорил Дзержинский, и его спина Как-то неуловимо распрямилась. «Весна. Поленья только что прошли льдины. Прошли, а холод оставили. На берегу костер. Моросит дождь. Вокруг костра ссыльные. Я с ними. И как получилось, теперь даже самому странно, А вот тогда Я вдруг начал читать свою юношескую поэму. Да-да, поэму. На польском языке». Дзержинский говорил необычно, короткими рубленными Фразами, будто так ему легче было оборвать свой Рассказ в любом месте. Передохнув, он добавил: «Подражательная поэма была, конечно. Влияние Мицкевича». Михаил на миг представил себе лица ссыльных И реку, освободившуюся ото льда, И синеватый вечер, предвещавший солнечное утро, И лицо юноши в багровых отсветах костра. А Калугин так задумался, что не сразу услышал слова Дзержинского. «Ну как, товарищ Калугин? Как вам понравился Шопен?» «Думаю так, Феликс Эдмундович. Думаю, в общем, Ну как бы это, Короче, Такой Шопен революции пригодится. Свистать всех наверх». «Верно, товарищ Калугин», Серьезно сказал Дзержинский. «Обязательно пригодится». Он взглянул на часы. «А чай?» спохватился Михаил. «Я мигом заварю чай». «Пятнадцать минут», Напомнил Дзержинский. Он надел шинель и перед тем, как выйти из Комнаты, Обернулся к Михаилу. «Спасибо. Давно так чудесно Не отдыхал».