Звёздный концерт

Сколько прошло времени? Неделя? Две? Месяц? Ей казалось, что она давно уже сбилась со счета, Что ее обманывает разграфленный на клеточки дней Блокнотный лист, На котором когда-то еще бодрой рукой она Заштриховала квадратик первых суток. Даже в четком цикадном тиканье часов ей слышалось Что-то ироническое. Одним и тем же положением стрелок они могли Показывать и полдень, И полночь. Впрочем, на часы не стоило обижаться. Они были здесь единственным дорогим и милым слуху Звуком. Кроме, конечно, стука собственного сердца, Все чаще и настойчивее напоминавшего о себе в Этой непроницаемой, Стерильной тишине. А тишина становилась тревожной. Любой звук погибал в ней, едва успевая родиться. Пластиковые, словно обитые ватой стены сразу же Ловили и безвозвратно впитывали слабейший шорох, Шуршание карандаша о бумагу, Тупой щелчок кнопки на пульте. Чужим, принадлежащим кому-то другому голосом она Роняла в вязкую пустоту привычные, Почти одни и те же фразы о самочувствии, Об ощущениях. И после каждого такого доклада, Замерев, Прислушивалась к Земле. Но Земля по-прежнему не отвечала. Теперь она поняла. Оказывается, самое тяжелое для человека, Летящего в бездне, Безответность И тишина, Разрушающее чувство одиночества. Стараясь поторопить время к очередному сеансу связи, Она попыталась отвлечься, вызвать в памяти прошлое, Чтобы оттуда, не спеша, Возвращаться к себе сегодняшней. Еще недавно такие путешествия удавались, Но сейчас все спутывалось, сбивалось. Насильно вызванные воспоминаниями люди и дни Всплывали словно со дна мутного потока, Плоские и бесцветные, как тени, Не причиняя ни радости, Ни печали. Зато какая щемяще-сладкая боль вдруг коснулась Сердца, когда как бы в дыхании мимолетного ветерка Откуда здесь быть ветру? Она уловила чудом воскресший в складке рукава Запах любимых духов. Запах, пролепетавший ей о чем-то очень земном И неповторимом. Неужели и это ей показалось? Грустной усмешкой ответила она смутно мелькнувшей Собственной мысли. Кто бы мог подумать, Что однажды так мучительно захочется услышать Когда-то не дававший уснуть, сосредоточиться скрежет Трамвая под окном, Разноголосый гвалт толпы, штурмующей эскалатор, Гул автомобилей на улице. Очередной сеанс связи опять остался безответным. Она машинально бросила в эфир горсть обязательных Фраз, Обессиленно откинулась в кресле, Прикрыла глаза И больше уже ни к чему не прислушивалась. И в этот момент невесомости тела и мыслей Раздался далекий, Мечтательно-нежный и властный зов. Свитными медными голосами позвали кого-то трубы И, как бы обрадовавшись им, звонкими переливами Заговорил Рояль. Да, Теперь она явственно услышала восторженные возгласы Фортепиано, Чуть-чуть возбужденный речитатив На фоне плавно восходящей мелодии Оркестра. Она открыла глаза, Но ощутила себя уже Не в стерильно белой кабине. Липовая аллея старого парка, Пересеченная тенями, Открылась перед ней. На красноватой кирпичной дорожке перемешивались, Играя трепеща, солнечные блики, А сверху Щедро осыпался Птичий щебет. Где она видела этот просторный парк И эти в два обхвата теплые, хоть прижмись щекой, Изборожденные морщинами липы, таящие в преклонном Уже возрасте волшебство ежегодного Обновления? Музыка навевала ей не просто зрительный образ, А вселяла именно чувство, неизъяснимое чувство Весны, какое в детстве заставляет сбросить ботинки и Бежать без оглядки по колючей холодной траве, А в юности обжигает перевивами зеленого пламени Первых листьев по ветке. Бежать и бежать туда, в теснящую дыхание бескрайнюю Даль, какую можно увидеть только в степи. Бежать И никогда не достичь этой дали, Так и оставшейся тайной, дымчатой полоской Лиловой зари. Теперь уже знакомая, Напоминавшая голос матери певучая мелодия вплелась в Ровное звучание оркестра. Многоголосый поток подхватил, вынес корабль на Звездный простор, И сквозь иллюминатор, как бы в сто крат увеличенные, Снизу проступили одновременно И крыши Москвы, И волнистые разливы пшеничного поля С выглянувшими на тропинку синими васильками, И задремавшие в вечной думе, В наброшенных на плечи снежных бурках Горы. Не чувством ли Родины, Переполняющим человека в минуты наивысшего озарения, Было сейчас чувство, Сдавившее дыхание, Застлавшее радужной влажной пеленой глаза? Снова силы вернулись, Наполнили ее, и, приходя в себя, Вслушиваясь в тающую мелодию, Она теперь верила, Что выдержит испытание тишиной. Она не знала, Что эксперимент кончился, Что минуту назад, взглянув на вызванное Телевизионным экраном из непроницаемости сурдокамеры Ее лицо, по которому бежали слезы, Девушка-лаборантка испуганно крикнула врачу, Спокойно наблюдавшему за происходящим: "Что же вы смотрите? Прекращайте опыт. Ей плохо". "Наоборот, Ей сейчас очень хорошо", Улыбаясь, сказал врач. Испытание действительно завершилось. Тяжелая дверь сурдокамеры опять выпустила ее в Привычный мир, Но прежде чем вернуть к суете земных звуков, Ее попросили рассказать в отчете о самом главном, Ради чего назначался экзамен. "Состояние было совершенно необычным, Написала она. Я чувствовала, как комок слез душит меня, Что еще минута, и я не сдержусь и зарыдаю. Чтобы не расплакаться, стала глубоко дышать. Передо мной будто пронеслись семья, Друзья, Вся предыдущая жизнь, Мечты". Собственно, пронеслись не сами образы, А пробудилась вся та сложная гамма чувств, Которая отображает мое отношение к жизни. Потом эти острые чувства стали как бы ослабевать. Музыка стала приятной. Красота и законченность ее сами по себе успокоили Меня. Эти строки в ее отчете Врач экспериментатор подчеркнул красным карандашом, А на полях заметил наискосок. Против сенсорного голода, Голода чувств, ощущений Великолепно помогает музыка. Что-то космическое и одновременно земное. Неужели Рахманинов? Спросила она. Да, Это был Первый концерт Рахманинова для фортепиано с Оркестром, сказал врач. Первый Концерт Как безвозвратную, утерянную где-то там среди звезд И вновь возвращенную радость Держала она через несколько дней граммофонную Пластинку, Словно впитавшую непроглядную черноту Космоса. Удивительно. Зашифрованные в нотных значках звуки Передавали то же, что переживал семьдесят лет назад Юный композитор, Вглядываясь в раскрытое в сад окошко, За которым слышался шепот ночного дождя. На весь дом прозвучал тогда для него повелительный Трубный призыв вступления Первого концерта. И так же, как когда-то Сережу Рахманинова, Ее снова подняла и понесла в ночь полноводная река Музыки, Которая катилась волнами в раскрытые окна, Бежала по мокрой траве Сквозь почернелую чащу липового Сада и, может быть, еще до утра по полянам Звездного городка кружило эхо умолкнувшей музыки, Пока не ушли на восток дождевые тучи И не зажглись первые Задымленные звезды. До Полета Валентины Терешковой оставалось несколько Месяцев. Не знаю, что думала первая женщина-космонавт планеты Об исповеди своей подруги-дублерши. Может быть, та была на старте, Когда огненный гром поднял ракету Терешковой над Байконуром И лишь смерчевый горячий ветер шевельнул тонкое Синее платьице той, Что осталась на земле. Доподлинно известно другое. Среди записей в борт журнале космического корабля Восток шесть, сделанных Валентиной Терешковой на Разных этапах полета в космосе, Есть такая. Иллюзий в течение всего полета не было. Сознание никогда не теряла. Очень хорошо воспринимается музыка в часы отдыха Или раздумий. В ушах звучит каждый аккорд, Особенно Фортепианного концерта Чайковского. Руководители полета знали любимый концерт Валентины. Не в самый ли трудный момент там, На орбите, В ее наушниках раздались аккорды Земли.