Так гранит покрывается наледью

Так гранит покрывается наледью, И стоят на земле холода. Этот город, покрывшийся памятью, Я покинуть хочу навсегда. Будет теплое пиво вокзальное, будет облако над Головой, будет музыка очень печальная. Я навеки прощаюсь с тобой. Больше неба, тепла, человечности, Больше черного горя, поэт, ни к чему Разговоры о вечности, А точнее о том, Чего нет. Это было над Камой крылатою, сине-черною именно Там, где беззубую песню бесплатную пушкинистам Кричал Мандельштам. Уркаган, разбушевавшись в тамбуре, Выбивает окно кулаком, как Григорьев, Гуляющий в таборе, и на стеклах стоит босиком. Долго по полу кровь разливается, Долго капает кровь с кулака, а в Отверстие небо врывается, И лежат на башке облака. Я родился, доселе не верится, в лабиринте фабричных Дворов, в той стране голубиной, Что делится тыщу лет на ментов и воров. Потому уменьшительных суффиксов не люблю, И когда постучат и попросят с улыбкою уксуса, Я исполню желание ребят. Отвращение, домашние кофточки, Полки книжные, фото отца вызывают у тех, Кто, на корточки сев, умеет Сидеть до конца. Свалка памяти разное, разное, как сказал тот, Кто умер уже. Безобразное это прекрасное, что не может вместиться В душе. Слишком много всего не вмещается. На вокзале стоят поезда. Ну, пора. Мальчик с мамой прощается. Знать, забрили болезного. Да, ты бежи хоть, сынуль, мы волнуемся. На прощанье страшнее рассвет, чем закат. Ну, давай поцелуемся. Больше черного горя, поэт. Больше Черного горя, Поэт.