Евгений Онегин, глава II строфы 12 - 22: Богат, хорош собою, Ленский

Богат, Хорош собою Ленский везде был принят как жених. Таков обычай деревенский. Все дочек прочили своих за полурусского соседа. Зайдет ли он тотчас беседа заводит слово стороной о Скуке жизни холостой. Зовут соседа к самовару, а Дуня разливает чай. Ей шепчут: "Дуня, примечай". Потом приносит и гитару, и запищит она: "Бог мой, приди в чертог ко мне златой". Но Ленский, Не имев, конечно, охоты узы брака несть, С Онегиным желал сердечно знакомство покороче Свести. Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, Лед и пламень не столь различны меж собой. Сперва взаимной разнотой они друг другу были скучны, Потом понравились, потом съезжались каждый день Верхом и скоро стали неразлучны. Так люди, Первый каюсь я, от делать нечего друзья. Но дружбы нет и той меж нами. Все предрассудки истребя, мы почитаем всех Нулями, А единицами себя. Мы все глядим в Наполеоны. Двуногих тварей миллионы для нас орудие одно. Нам чувство дико и смешно. Сноснее многих был Евгений. Хоть он людей, конечно, знал и вообще их презирал, Но правил нет без исключений. Иных он очень отличал и вчуже Чувства уважал. Он слушал Ленского с улыбкой, поэта пылкий Разговор и ум, еще в суждениях зыбкий, И вечно вдохновенный взор. Онегину все было ново. Он охладительное слово в устах старался удержать и Думал: "Глупо мне мешать Его минутному блаженству. И без меня пора придет. Пускай, покаместь он живет, доверит мира Совершенству. Простим горячки юных лет И юный жар, и юный бред". Меж ними Всё рождало споры и к размышлению влекло. Племен минувших договоры, плоды наук, Добро и зло, и предрассудки вековые, И гроба тайны роковые, судьба и жизнь в свою Череду всё подвергалось их суду. Поэт в жару своих суждений читал, Забывшись между тем отрывки северных поэм. И снисходительный Евгений, хоть их немного Понимал, прилежно юноше внимал. Но чаще занимали страсти умы пустынников Моих. Ушед от их мятежной власти, Онегин говорил об них с невольным вздохом сожаления. Блажен, кто ведал их волнение и, Наконец, от них отстал. Блаженней тот, Кто их не знал, Кто охлаждал любовь разлукой, вражду Злословием, порой зевал с друзьями и женой, Ревнивый не тревожась мукой. И дедов верный капитал Коварной двойке Не вверял. Когда прибегнем мы под знамя благоразумной тишины, Когда страстей угаснет пламя и нам становятся Смешны их своевольства иль порывы и запоздалые Отзывы, смиренные не без труда Мы любим слушать иногда страстей чужих язык Мятежный. И нам он сердце шевелит. Так точно старый инвалид охотно клонит слух Прилежный рассказам юных усачей, Забытый в хижине своей. Зато и пламенная младость не может ничего скрывать. Вражду, любовь, печаль и радость она готова Разболтать. В любви считаясь инвалидом, Онегин слушал с важным Видом, как, сердца исповедь любя, Поэт высказывал себя. Свою доверчивую совесть он простодушно обнажал. Евгений без труда узнал его любви младую повесть, Обильный чувствами рассказ, давно не Новыми для нас. Ах, он любил, как в наши лета уже не Любят, как одна безумная душа поэта Еще любить осуждена. Всегда везде одно мечтание Одно привычное желанье, одна привычная печаль, Ни охлаждающая даль, ни долгие лета разлуки, Ни музам данные часы, ни чужеземные красы, Ни шум веселий, ни науки души не изменили в Нем, согретой девственным огнем. Чуть отрок, Ольгою плененный, Сердечных мук еще не знав, он был свидетель Умиленный ее младенческих забав. В тени хранительной дубравы он разделял ее забавы, И детям прочили венцы друзья соседы, Их отцы. В глуши, под сенью смиренной, невинной прелести Полна, в глазах родителей она цвела, Как ландыш потаенный, незнаемый в траве глухой Ни мотыльками, ни пчелой. Она поэту подарила младых восторгов первый сон, И мысль об ней одушевила его цыфницы первый Стон. Простите игры золотые. Он рощи полюбил густые, уединенье, Тишину и ночь, и звезды, и луну, Луну небесную лампаду, Которой посвящали мы прогулки средь вечерней тьмы И слезы тайных мук отраду. Но нынче видим только в ней Замену тусклых фонарей.