Евгений Онегин, глава II строфы 23 - 40: Всегда скромна, всегда послушна

Всегда скромна, Всегда послушна, Всегда как утро весела, как жизнь поэта простодушна, Как поцелуй любви мила. Глаза, как небо, голубые, улыбка, Локоны льняные, движенья, голос, Легкий стан все в Ольге... Но любой роман возьмите и найдете, Верно, ее портрет. Он очень мил. Я прежде сам его любил, Но надоел он мне безмерно. Позвольте мне, читатель мой, Заняться старшею сестрой. Ее сестра Звалась Татьяна. Впервые именем таким страницы нежные романа мы Своевольно осветим. И что ж? Оно приятно, звучно. Но с ним, я знаю, неразлучно воспоминанья старины Иль девичьей. Мы все должны признаться в вкусу очень мало у Нас и в наших именах, не говорим уж о Стихах. Нам просвещение не пристало, и нам досталось от него Жеманство, больше ничего. Итак, Она звалась Татьяной. Ни красотой сестры своей, Ни свежестью ее румяной Не привлекла она очей. Дика, Печальна, молчалива, Как лань лесная боязлива, она в семье своей родной Казалась девочкой чужой. Она ласкаться не умела к отцу ни к матери Своей. Дитя, сама в толпе детей Играть и прыгать Не хотела. И часто целый день Одна Сидела молча У окна. Задумчивость, ее подруга, от самых колыбельных дней Течение сельского досуга мечтами украшала ей. Ее изнежные пальцы не знали игл. Склонясь на пяльцы, узором шелковым она не Оживляла полотна. Охоты властвовать примета с послушной куклою дитя Приготовляется шутя к приличию, Закону света и важно повторяет ей уроки маменьки Своей. Но куклы Даже в эти годы Татьяна в руки не брала. Про вести города, про моды беседы с нею не Вела, И были детские проказы ей чужды. Страшные рассказы зимою в темноте ночей Пленяли больше сердце ей. Когда же няня собирала для Ольги на широкий луг Всех маленьких ее подруг, она в горелки не Играла. Ей скучен был и звонкий смех, И шум их ветреных утех. Она Любила на балконе предупреждать зари восход, Когда на бледном небосклоне звезд исчезает Хоровод, и тихо край земли светлеет, И вестник утра ветер веет, и всходит Постепенно день. Зимой, Когда ночная тень полмиром доля обладает И доля в праздной тишине при отуманенной луне Восток ленивый почивает, В привычный час, пробуждена, Вставала при свечах она. Ей рано нравились романы, они ей заменяли все. Она влюблялась в обманы и Ричардсона, И Руссо. Отец ее был добрый малый, в прошедшем веке Запоздалый, но в книгах не видал вреда. Он, не читая никогда, их почитал пустой игрушкой и Не заботился о том, какой у дочки тайный том Дремал до утра под подушкой. Жена ж его была сама от Ричардсона без ума. Она любила Ричардсона не потому, Чтобы прочла, не потому, чтоб Грандисона она Ловласу Предпочла. Но в старину княжна Алина, ее московская кузина, Твердила часто ей об них. В то время был еще жених ее супруг, Но поневоле она вздыхала по другом, Который сердцем и умом ей нравился гораздо более. Сей Грандисон был славный франт, Игрок и гвардии сержант. Как он, она была одета всегда по моде и К лицу. Но, не спросясь ее совета, девицу повезли к венцу И чтоб ее рассеять горе, разумный муж Уехал вскоре в свою деревню, где она, Бог знает кем окружена, рвалась и плакала сначала, С супругом чуть не развелась, потом хозяйством Занялась, привыкла И довольна стала. Привычка свыше нам дана. Замена счастью она. Привычка усладила горе, неотразимое ничем. Открытие большое вскоре ее утешило совсем. Она меж делом и досугом открыла тайну, Как супругом самодержавно управлять. И все тогда пошло настать. Она ездила по работам, солила на зиму грибы, Вела расходы, брила лбы, ходила в баню по субботам, Служанок била, осердясь, все это мужа не спросясь. Бывало, писала кровью она в альбомы нежных дев, Звала Полиною Прасковью и говорила Нараспев. Корсет носила очень узкий и русскую "н", Как "н" французскую произносить умела в нос. Но скоро все перевелось: корсет, Альбом, княжну Алину, стишков чувствительных Тетрадь она забыла. Стала звать Акулькой прежнюю Селину и Обновила наконец на вате Шлафрок и чепец. Но муж любил ее сердечно, в ее затеи не Входил, во всем ей веровал беспечно, А сам в халате ел и пил. Покойно жизнь его катилась. Под вечер иногда сходилась соседей добрая семья, Нецеремонные друзья и потужить, И позлословить, и посмеяться кое о чем. Проходит время. Между тем прикажут Ольге чай готовить, Там ужин, там и спать пора, и гости Едут со двора. Они хранили в жизни мирной привычки милой старины. У них на Масленице жирной водились русские блины. Два раза в год они говели, любили круглые качели, Подблюдные песни, хоровод. В день Троицын, когда народ, зевая, Слушает молебен, умильно на пучок зари они Роняли слезки три. Им квас как воздух был потребен, И за столом у них гостям носили блюда по Чинам. И так они старели оба. И отворились наконец Перед супругом двери гроба, И новый он приял Венец. Он умер в час перед обедом, оплаканный своим Соседом, детьми и верною женой, Чистосердечней, чем иной. Он был простой и добрый барин. И там, где прах его лежит, Надгробный памятник гласит: "Смиренный грешник Дмитрий Ларин, Господний раб и бригадир, под камнем сим Вкушает мир". Своим пенатам возвращенный, Владимир Ленский Посетил соседа памятник смиренный, И вздох он пеплу посвятил. И долго сердцу грустно было. "Пур Йорик! Молвил он уныло. Он на руках меня держал. Как часто в детстве я играл Его очаковской медалью. Он Ольгу прочил за меня. Он говорил: "Дождусь ли дня?"" И полной искренней печалью Владимир тут же начертал ему надгробный Мадригал, И там же Надписью печальной отца и матери В слезах почтил он прах патриархальный. Увы, на жизненных браздах мгновенной Жатвы поколенья по тайной воле провидения Восходят, зреют и падут, Другие Им вослед идут. Так наше ветреное племя растет, Волнуется, кипит и гробу прадедов Теснит. Придет, придет и наше время, и наши Внуки В добрый час Из мира Вытеснят и нас. Покаместь упивайтесь ею, сей легкой Жизнью, Друзья. Ее ничтожность разумею И мало к ней привязан я. Для призраков закрыл я вежды, Но отдаленные надежды тревожат сердце иногда. Без неприметного следа Мне было б грустно мир оставить. Живу, пишу не для похвал, Но я бы, кажется, Желал Печальный жребий свой прославить, Чтоб обо мне, как верный друг, Напомнил хоть единый звук. И чье-нибудь он сердце тронет. И сохраненные судьбой, Быть может, в лете не потонет Строфа, слагаемая мной. Быть может, Лестная надежда, Укажет будущий невежда На мой прославленный портрет и молвит: "Тот-то был поэт!" Прими ж Мои благодаренья, Поклонник мирных Аонит, О ты, Чья память сохранит Мои летучие творенья, Чья Благосклонная рука Потреплет лавры старика.