Бедные люди, Чт. 2

Апреля восьмого. Милостивая государыня Варвара Алексеевна! Да, маточка, да, родная моя. Знать, уж денек такой на мою долю горемычную Выдался, да. Подшутили вы надо мной, стариком, Варвара Алексеевна. Впрочем, сам виноват, кругом виноват. Не пускаться бы на старости лет с клочком волос В амуры да в оки-оки. И еще скажу, маточка, чуден Иногда человек, Очень чуден. И святые вы мои. О чем заговорит, занесет подчас. А что выходит-то? Что следует-то из этого? Да ровно ничего не следует. А выходит такая дрянь, что убереги меня, Господи. Я, маточка... Я не сержусь. А так досадно только очень вспоминать обо всем. Досадно, что я вам написал так фигурно и глупо. И в должность-то я пошел сегодня таким Гоголем-щеголем. Сияние такое было на сердце, На душе ни с того ни с сего такой Праздник был. Весело было. За бумаги принялся рачительно. Да что вышло-то потом из этого? Уж потом только как осмотрелся, так все стало По-прежнему и серенько, и темненько. Все те же чернильные пятна, Все те же столы и бумаги. Да и я все такое же. Так, Каким был, совершенно таким же и остался. Так чего же тут было на Пегасе-то ездить? Домой-то я Не пришел, А приплелся ни с того ни с сего. Голова у меня разболелась. Уж это, знать, все одно к одному. В спину, что ли, надуло мне. Я весне-то обрадовался, дурак дураком, Да в холодной шинели пошел. И в чувствах-то вы моих ошиблись, Родная моя. Излияния-то их совершенно в другую сторону приняли. Отеческая приязнь одушевляла меня. Единственно чистая отеческая приязнь, Варвара Алексеевна, Ибо я занимаю у вас место отца родного по Горькому сиротству вашему. Говорю это от души, от чистого сердца, По-родственному. Уж как бы там ни было, А я вам хоть дальний родной, хоть, По пословице, и седьмая вода на киселе, А все-таки родственник И теперь ближайший родственник и покровитель. Ибо там, где вы ближе всего имели право искать Покровительства и защиты, нашли вы Предательство и обиду. А насчет стишков скажу я вам, маточка, Что неприлично мне на старости лет в составлении Стихов упражняться. Стихи вздор. За стишки и в школах теперь ребятишек секут. Вот оно что, родная моя. Что это вы пишете мне, Варвара Алексеевна, Про удобства, Про покой и про разные разности? Маточка моя, Я не брезглив и не требователен. Никогда лучше теперешнего не жил. Так чего же на старости-то лет привередничать? Впрочем, Если на правду пошло, то На старой квартире моей все было не в пример Лучше. Попривольнее было, маточка. Конечно, и теперешняя моя квартира хороша, Даже в некотором отношении веселее и, Если хотите, разнообразнее. Я против этого ничего не говорю. Да все старое жаль. Мы, старые, то есть пожилые люди, К старым вещам как родному чему Привыкаем. Квартирка-то была, знаете, Маленькая такая. Стены были... Ээ... Ну да что говорить? Стены были как все стены. Не в них дело. А вот воспоминания-то обо всем моем прежнем на меня Тоску нагоняют. Странное дело, тяжело, А воспоминания как будто приятные. Даже что дурно было, на что подчас и досадовал, И то в воспоминаниях как-то очищается от дурного и Предстает воображению моему в привлекательном виде. Да что я тут заболтался? Вам, может быть, такая материя не нравится, Да и мне вспоминать не так-то легко. Особливо теперь, время сумерки-варень. Что же это вы пишете, родная моя? Как же я к вам приду, голубчик мой? Что люди-то скажут? Ведь вот через двор перейти нужно будет. Наши заметят, расспрашивать станут, Толки пойдут, сплетни пойдут, дадут делу другой Смысл. Нет, Ангельчик мой, я уж вас лучше завтра у Всенощной Увижу. Это будет благоразумнее и для обоих нас Безвреднее. Дааа, Не взыщите на мне, маточка, за то, Что я вам такое письмо написал. Как перечел, Так и вижу, что все такое бессвязное. Я, Варенька, старый неученый человек, Смолоду не выучился, а теперь и в ум ничего Не пойдет, коли снова учиться начинать. Сознаюсь, маточка, не мастер описывать и знаю без Чужого иного указания и пересмеивания, Что если захочу что-нибудь написать позатейливее, Так вздору нагорожу. Видел вас у окна сегодня, видел, Как вы штору опустили. Прощайте, Прощайте и храни вас Господь. Прощайте, Варвара Алексеевна. Ваш бескорыстный друг Макар Девушкин. Post scriptum. Я, родная моя, сатиры-то ни об ком не пишу Теперь. Стар я стал, матушка Варвара Алексеевна, Чтоб попусту зубы скалить. И надо мной засмеются по русской пословице: Кто, дескать, другому яму роет, Так тот И сам туда же. Апреля девятого. Милостивый государь Макар Алексеевич, Ну как вам не стыдно, друг мой благодетель Макар Алексеевич, Так закручиниться и закапризничать. Неужели вы обиделись? Ах, я часто бываю неосторожна, Но не думала, что вы слова мои примете за Колкую шутку. Будьте уверены, что я никогда не осмелюсь шутить над Вашими годами и над вашим характером. Случилось же это все по моей ветрености, А более потому, что Ужасно скучно. А от скуки и за что не возьмешься. Я же полагала, что вы сами в своем письме Хотели посмеяться. Мне ужасно грустно стало, когда я увидела, Что вы недовольны мною. Нет, добрый друг мой и благодетель, Вы ошибетесь, Если будете подозревать меня в нечувствительности И неблагодарности. Я умею оценить в моем сердце все, Что вы для меня сделали, защитив меня от злых Людей и от их гонения и ненависти. Я вечно буду за вас Бога молить. И если моя молитва доходна к Богу и небо Внемлет ей, то вы будете Счастливы. Я сегодня чувствую себя очень нездоровою. Во мне жар и озноб попеременно. Федора за меня очень беспокоится. Вы напрасно стыдитесь ходить к нам, Макар Алексеевич. Какое другим дело? Вы с нами знакомы, и дело с концом. Прощайте, Макар Алексеевич. Более писать теперь не о чем, Да и не могу. Ужасно нездоровится. Прошу вас еще раз не сердиться на меня И быть уверену в том всегдашнем почтении И в той привязанности, с каковыми честь имею прибыть Наипреданнейшею и покорнейшею услужницей Вашей Варварой Доброселовой. Апреля двенадцатого. Милостивый государь Варвара Алексеевна! Ах, маточка моя, что это с вами? Ведь вот каждый раз вы меня так пугаете. Пишу вам в каждом письме, чтобы вы береглись, Чтобы кутались, чтобы не выходили в дурную погоду, Осторожность во всем наблюдали бы. А вы, ангельчик мой, меня и не слушаетесь. Ах, голубчик мой, ну словно вы дитя какое-нибудь. Ведь вы слабенькие, как соломинка слабенькие, Это я знаю. Чуть ветерочек какой, так уж вы и хвораете. Так остерегаться нужно, самой о себе стараться, Опасности избегать и друзей своих в горе и в Уныние не вводить. Изъявляете желание, маточка, в подробности узнать о Моем житье-бытье И обо всем меня окружающем. С радостью спешу исполнить ваше желание, Родная моя. Начну с начала, маточка. Больше порядку будет. Во-первых, В доме у нас на чистом входе лестницы весьма Посредственные, особливо парадная, Чистая, светлая, широкая, все чугун да красное Дерево Зато уж про черную и не спрашивайте. Винтовая, сырая, грязная, ступеньки поломаны И стены такие жирные, что рука прилипает, Когда на них опираешься. На каждой площадке стоят сундуки, Стулья и шкафы поломанные. Ветошки развешаны, окна повыбиты, Лоханки стоят со всякою нечистью, С грязью, с сором, с яичной скорлупою да с Рыбьими пузырями. Запах дурной. Одним словом, нехорошо. Я уже описывал вам расположение комнат. Оно, нечего сказать, удобно, это правда, Но как-то в них душно. То есть не то чтобы оно пахло дурно, А так, если можно выразиться, немного гнилой. Остро-услащенный запах какой-то. На первый раз впечатление невыгодное, Но это все ничего. Стоит только минуты две побыть у нас, Так и пройдет, и не почувствуешь, Как все пройдет, потому что и сам как-то дурно Пропахнешь, и платье пропахнет, И руки пропахнут, и все пропахнет. Ну и привыкнешь. У нас чижики так и мрут. Мичман уж пятого покупает. Не живут в нашем воздухе, да и только. Кухня у нас большая, обширная, Светлая. Правда, по утрам чадно немного, Когда рыбу или говядину жарят. Да и нальют и намочат везде. Зато уж вечером рай. В кухне у нас на веревках всегда белье висит Старое. А так как моя комната недалеко, То есть почти примыкает к кухне, То запах от белья меня беспокоит немного. Но ничего, поживешь и попривыкнешь. С самого раннего утра, Варенька, У нас возня начинается. Встают, ходят, стучат. Это поднимаются все. Кому надо, кто в службе или так, Сам по себе. Все пить чай начинают. Самовары у нас хозяйские большей частью. Мало их, ну так мы все очередь держим. А кто попадет не в очередь со своим чайником, Так сейчас тому голову вымоют. Вот я было попал в первый раз. Да, впрочем, что же писать? Тут-то я со всеми и познакомился. С мичманом, с первым познакомился. Откровенный такой. Все мне рассказал про батюшку, Про матушку, про сестрицу, что за тульским Заседателем, и про город Кронштадт. Обещал мне во всем покровительствовать и тут же меня К себе на чай пригласил. Вообще сказать, жить мне здесь не так чтобы совсем Было хорошо. Чтоб этак всем разом ночью заснуть и успокоиться, Этого никогда не бывает. Уж вечно где-нибудь сидят да играют, А иногда И такое делается, что Зазорно рассказывать. Теперь уж я все-таки пообвык, А вот удивляюсь, как в таком Содоме семейные люди Уживаются. Целая семья бедняков каких-то у нашей хозяйки Комнату нанимает. Только не рядом с другими номерами, А по другую сторону, в углу, отдельно. Люди смирные, Об них никто ничего и не слышит. Живут они в одной комнатке, огородясь в ней Перегородкою. Он какой-то чиновник без места. Из службы лет семь тому исключенный за что-то. Фамилия его Горшков. Такой Серенький, маленький. Ходит в таком засаленном, в таком истертом платье, Что больно смотреть, куда хуже моего. Жалкий, хилый такой. Встречаемся мы с ним иногда в коридоре. Коленки у него дрожат, руки дрожат, Голова дрожит. Уж от болезни, что ли, Какой, Бог его знает. Робкий, боится всех. Ходит стороночкой. Уж я застенчив подчас, а этот еще хуже. Семейство у него, Жена И трое детей. Старший мальчик весь в отца тоже такой чахлый. Жена была когда-то собой весьма недурна и теперь Заметно. Ходит, бедная, в таком жалком Отребье. Они, я слышал, задолжали хозяйке. Она с ними что-то не слишком ласкова. Бедны-то они, бедны, Господи, Бог мой! Как-то мне раз вечером случилось мимо их дверей Пройти. На ту пору в доме стало что-то не по Обычному тихо. Слышу всхлипывание, Потом шепот, Потом опять всхлипывание. Точно как будто плачут. Да так тихо, Так жалко, что у меня все сердце надорвалось. И потом всю ночь мысль об этих бедняках меня Не покидала, так что и заснуть не удалось Хорошенько. Ну, прощайте, дружочек бесценный мой, Варенька. Описал я вам все, Как умел. Сегодня я весь день все только об вас и Думаю. У меня за вас, родная моя, все сердце изныло. Ведь вот, душечка моя, Я вот знаю, что у вас теплого салопа нет. Уж эти мне петербургские весна, Ветры да дождички со снежочком. Уж это смерть моя, Варенька. Такое благорастворение воздухов, Что убереги меня, Господи. Не взыщите, душечка, написание. Слогу нет, Варенька, слогу нет никакого. Хоть бы какой-нибудь был. Пишу, что на ум взбредет так, чтоб вас только Поразвеселить чем-нибудь. Ведь вот если бы я учился как-нибудь, дело другое. А то ведь как я учился? Даже и не на медные деньги. Ваш всегдашний верный друг Макар Девушкин.