Евгений Онегин, глава VIII строфы 1 - 16: В те дни, когда в садах Лицея

"Прощай. И если навсегда, То навсегда прощай". Байрон. В те дни, Когда в садах лицея Я безмятежно расцветал, читал охотно Апулея, а Цицерона не читал. В те дни В таинственных долинах весной, При кликах лебединых, близ вод, Сиявших в тишине, Являться муза Стала мне. Моя студенческая келья вдруг озарилась. Муза в ней открыла пир младых затей, Воспела детские веселья и славу нашей старины, И сердца трепетные сны. И свет ее С улыбкой встретил. Успех нас первый окрылил. Старик Державин нас заметил и, В гроб сходя, Благословил. И я, в закон себе вменяя страстей единый произвол, С толпою чувства разделяя, Я музу резвую привел на шум пиров и буйных Споров, грозы полуночных дозоров. И к ним в безумные пиры она несла свои Дары и, как вакханочка, резвилась. За чашей пела для гостей. И молодежь минувших дней за нею буйно волочилась. А я гордился меж друзей подругой ветреной моей. Но я Отстал от их союза и вдаль бежал. Она за мной. Как часто ласковая муза Мне услаждала путь немой Волшебством тайного рассказа. Как часто по скалам Кавказа она Линорой при луне Со мной скакала на коне. Как часто по брегам Тавриды она меня во мгле Ночной водила слушать шум морской, Немолчный шепот Нереиды, глубокий, Вечный хор валов, Хвалебный гимн отцу миров. И позабыв столицы дальней и блеск, И шумные пиры, в глуши Молдавии печальной Она смиренные шатры племен бродячих Посещала и между ими Одичала, И позабыла Речь богов для скудных Странных языков, для песен степи ей Любезной. Вдруг Изменилось все кругом. И вот она в саду моем явилась барышней Уездной, с печальной думою в очах, С французской книжкою в руках. И ныне Музу я впервые на светский раут Привожу. На прелести ее степные с ревнивой робостью гляжу. Сквозь тесный ряд аристократов, Военных франтов, дипломатов и гордых дам она Скользит. Вот села тихо и глядит, Любуясь шумной теснотою, мельканьем платьев и речей, Явленьем медленным гостей перед хозяйкой молодою и Темной рамою мужчин вкруг дам, Как около картин. Ей нравится порядок стройный Олигархических бесед и холод гордости Спокойной, и эта смесь чинов и лет. Но это кто в толпе избранной Стоит безмолвный и туманный? Для всех он кажется чужим. Мелькают лица перед ним, как ряд докучных Привидений. Что, Сплин иль страждущая спесь В его лице? Зачем он здесь? Кто он таков? Уже ли Евгений? Уже ли Он? Так точно он. Давно ли к нам он занесен? Все тот же ли он? Или усмирился? Иль корчит так же чудака? Скажите, чем он возвратился? Что нам представит он пока? Чем ныне явится? Мельмотом, космополитом, патриотом, Гарольдом, квакером, ханжой? Иль маской щегольнет иной? Иль просто будет добрый малый, Как вы да я, как целый свет? По крайней мере, мой совет Отстать от моды обветшалой. Довольно он морочил свет. Знаком он вам? И да И нет Зачем же так неблагосклонно Вы отзываетесь о нем? За то ль, что мы неугомонно хлопочем, Судим обо всем, Что пылких душ неосторожность, Самолюбивую ничтожность иль оскорбляет, Иль смешит, что ум, любя простор, Теснит, Что слишком часто разговоры принять мы рады за дела, Что глупость ветрена и зла, что важным людям важны Вздоры и что посредственность одна нам по плечу и Не странна? Блажен, кто смолоду был молод. Блажен, кто вовремя созрел, кто постепенно жизни Холод с летами Вытерпеть умел. Кто странным снам не предавался, Кто черни светской не чуждался, Кто в двадцать лет был франт иль хват, А в тридцать выгодно женат. Кто в пятьдесят освободился от частных и других Долгов. Кто славы, денег и чинов спокойно в очередь Добился, о ком твердили целый век: Н. Н. прекрасный человек. Но грустно думать, Что напрасно Была нам молодость дана, Что изменяли ей всечасно, что обманула нас она, Что наши лучшие желания, что наши свежие мечтания Истлели быстрой чередой, как листья осенью гнилой. Несносно видеть пред собою одних обедов длинный ряд. Глядеть на жизнь как на обряд и вслед за Чинною толпою идти, не разделяя с ней ни общих Мнений, ни страстей. Предметом став суждений шумных, Несносно, согласитесь, в том между людей Благоразумных прослыть притворным чудаком или Печальным сумасбродом, иль сатаническим уродом, Иль даже демоном моим. Онегин, вновь займуся им, убив на поединке друга, Дожив без цели, без трудов до двадцати шести годов, Томясь без действия досуга, без службы, Без жены, без дел, ничем заняться не умел. Им овладело беспокойство, охота к перемене мест. Весьма мучительное свойство, немногих добровольный Крест. Оставил он свое селение, Лесов и нив уединенье, где окровавленная тень ему Являлась каждый день. И начал странствия без цели, доступной чувству Одному. И путешествия ему, Как все на свете, надоели. Он возвратился и попал, как Чацкий, С корабля на бал. Но вот толпа заколебалась, По зале шепот пробежал. К хозяйке дама приближалась, за Нею Важный генерал. Она была нетороплива, Ни холодна, ни говорлива, Без взора наглого для всех, Без притязаний на успех, без этих Маленьких ужимок, без подражательных Затей. Все тихо, Просто было в ней. Она, казалось, верный снимок du comme il Faut. Шишков, прости, Не знаю, как перевести. К ней дамы подвигались ближе. Старушки улыбались ей. Мужчины кланялися ниже, ловили взор ее очей. Девицы проходили тише пред ней по зале. И всех выше и нос, и плечи подымал Вошедший с нею генерал. Никто б не мог ее прекрасной назвать, Но с головы до ног Никто бы в ней найти не мог того, Что модой самовластной в высоком лондонском кругу Зовется vulgare. Не могу. Люблю я очень это слово, но не могу перевести. Оно у нас покаместь ново, И вряд ли быть ему в чести. Оно б годилось в эпиграмме. Но, Обращаясь к нашей даме, Беспечной прелестью мила. Она сидела у стола с блестящей Ниной Воронскою, С сей Клеопатрою Невы. И верно б, согласились вы, Что Нина мраморной красою затмить Соседку Не могла, Хоть ослепительна была.