Евгений Онегин, глава IV строфы 42 - 51: И вот уже трещат морозы

И вот уже трещат морозы И серебрятся средь полей. Читатель ждет уж рифмы розы. На вот, возьми ее скорей! А прядь не модного паркета блистает речка, Льдом одета. Мальчишек радостный народ коньками звучно режет Лед. На красных лапках гусь тяжелый, Задумав плыть по волн вод, ступает бережно на лед, Скользит и падает. Веселый мелькает, вьется первый снег, Звездами Падая на брег. В глуши что делать в эту пору? Гулять. Деревня той порой Невольно докучает взору однообразной наготой. Скакать верхом в степи суровой, Но конь притупленный подковы и неверный, Зацепляя лед, того и жди, что упадет. Сиди под кровлей пустынной. Читай. Вот Прат, Вот Вальтер Скотт. Не хочешь? Поверяй расход. Сердись, силь пей. И вечер длинный кое-как пройдет. А завтра тож И славно зиму проведешь. Прямым Онегин Чайльд Гарольдом Вдался в задумчивую лень. Сосна садится в ванну с сольдом И после дома целый день один, В расчеты погруженный, Тупым кием вооруженный, он на бильярде в два шара Играет с самого утра. Настанет вечер деревенский. Бильярд оставлен, кий забыт. Перед камином стол накрыт. Евгений ждет. Вот едет Ленский на тройке чалых лошадей. Давай обедать поскорей. Вдовы Клюко Ильмоэта благословенное вино в Бутылке мерзлой для поэта на стол в тот час Принесено. Оно сверкает ипохренной, оно своей игрой и пеной, Подобием того, сего меня приняло за него. Последний бедный лепт бывало давал я, Помните ли, друзья? Его волшебная струя рождала глупостей немало. А сколько шуток, и стихов, и споров, И веселых снов! Но изменяет пеной шумной оно желудку моему. И я Бордо благоразумный Уж нынче предпочел ему. Кои я больше не способен, А и Любовнице подобен блестящий, ветреный, Живой и своенравный, И пустой. Но ты, Бордо, подобен другу, который в горе и Беде Товарищ завсегда везде готов нам оказать услугу иль Тихий разделить досуг. Да здравствует Бордо, наш друг! Огонь потух, Едва золою Подернут уголь золотой, Едва заметною струею Виется пар И теплотой. Камин чуть дышит. Дым из трубок В трубу уходит. Светлый кубок Еще шипит среди стола. Вечерняя находит мгла. Люблю я дружеские враки и дружеский бокал Вина порою той, что названа пора меж волка и Собаки. А почему? Не вижу я. Теперь Беседуют друзья. Ну что соседки? Что Татьяна? Что Ольга, Резвая твоя? Налей еще мне полстакана. Довольно, милый. Вся семья здорова. Кланяться велели. Ах, милый, как похорошели У Ольги плечи. Что за грудь, что за душа! Когда-нибудь заедем к ним, Ты их обяжешь. А то, мой друг, суди ты сам. Два раза заглянул, а там уж к ним и Носу не покажешь. Да вот Какой же болван. Ты к ним на той неделе зван. Я? Да. Татьяны именины в субботу. Оленька и мать велели звать, и нет Причины тебе на зов не приезжать. Но куча будет там народу и всякого такого Сброду, и никого, уверен я. Кто будет там? Своя семья? Поедем. Сделай одолжение Ну что ж, Согласен. Как ты мил! При сих словах он осушил Стакан соседки приношенья. Потом разговорился вновь про Ольгу. Такова любовь. Он весел был. Чрез две недели Назначен был счастливый срок, И тайно брачные постели, И сладостной любви венок его восторгов ожидали. Гимена, хлопоты, печали, зевот и хладная череда Ему не снились никогда. Меж тем как мы, враги Гимена, в домашней жизни Зрим один ряд утомительных картин, Роман во вкусе Лафонтена. Мой бедный Ленский, сердцем он Для оной жизни был рожден. Он был любим, По крайней мере, так думал он, И был счастлив. Стократ блажен, кто предан вере, Кто, хладный ум угомонив, Покоится в сердечной неге, Как пьяный путник на ночлеге Или нежней, Как мотылек, Весенний впившийся в цветок. Но жалок тот, Кто все предвидит, Чья не кружится голова, Кто все движенья, все слова В их переводе Ненавидит, Чье сердце Опыт остудил И забываться Запретил.