Евгений Онегин, глава III строфы 22 - 31: Я знал красавиц недоступных

Я знал красавиц недоступных, холодных, Чистых, как зима, неумолимых, неподкупных, Непостижимых для ума. Дивился я их спеси модной, их добродетели природной И, признаюсь, от них бежал. Именице с ужасом читал над их бровями надпись ада: "Оставь надежду навсегда". Внушать любовь для них беда. Пугать людей Для них отрада. Быть может, на брегах Невы подобных дам видали вы. Среди поклонников послушных других причудниц я видал Самолюбиво-равнодушных для вздохов страстных и Похвал. И что ж нашел я с изумленьем? Они, суровым поведеньем пугая робкую любовь, Ее привлечь умели вновь, по крайней мере, Сожаленьем. По крайней мере, звук речей казался Иногда нежней. И с легковерным ослепленьем опять любовник молодой Бежал за милой суетой. За что ж виновнее Татьяна? За то ль, что в милой простоте Она не ведает обмана и верит избранной мечте? За то ль, что любит без искусства, Послушная влечению чувства, Что так доверчива она, что от небес одарена Воображением мятежным, умом и волею живой, И своенравной головой, и сердцем пламенным и нежным? Ужели не простите ей Вы легкомыслия страстей? Кокетка судит хладнокровно. Татьяна любит не шутя и предается безусловно Любви, как милое дитя. Не говорит она: "Отложим. Любви мы цену тем умножим, вернее в сети заведем. Сперва тщеславие кольнем надеждой, Там недоуменьем измучим сердце, А потом ревнивым оживим огнем. А то, скучая наслажденьем, невольник хитрый из оков Всечасно вырваться готов". Еще предвижу затруднение. Родной земли спасая честь, Я должен буду, без сомнения, Письмо Татьяны перевесть. Она по-русски плохо знала, журналов наших не читала И выражалася с трудом на языке своем родном. Итак, Писала по-французски. Что делать? Повторяю вновь, доныне дамская любовь не Изъяснялася по-русски. Доныне Гордый наш язык К почтовой прозе Не привык. Я знаю, дам хотят заставить читать по-русски. Право, страх! Могу ли их себе представить с Благонамеренным в Руках? Я шлюсь на вас, мои поэты. Не правда ль? Милые предметы, которым за свои грехи Писали втайне вы стихи, которым сердце посвящали, Не все ли русским языком, владея слабо и с Трудом, его так мило искажали? И в их устах язык чужой Не обратился ли в родной? Не дай мне Бог сойтись на бале иль при Разъезде на крыльце с семинаристом в желтой шали или С академиком в чепце. Как уст румяных без улыбки, без грамматической Ошибки я русской речи Не люблю. Быть может, на беду мою красавиц новых поколения, Журналов вняв молящий глаз, Грамматике приучат нас, стихи введут в употребление. Но я... Какое дело мне? Я верен буду старине. Неправильный и небрежный лепет, неточный выговор Речей по-прежнему сердечный трепет произведут в Груди моей. Раскаяться во мне нет силы. Мне галлицизмы будут милы, как прошлой юности грехи, Как Богдановича стихи. Но полно, мне пора заняться письмом красавицы моей. Я слово дал. И что ж? Ей, ей теперь готов уж отказаться. Я знаю нежного парней. Перо не в моде в наши дни. Певец перов И грусти томной. Когда б еще ты был со мной, я стал Бы просьбой нескромной Тебя тревожить, милый мой, чтоб на волшебные напевы Переложил ты страстной девы иноплеменные слова. Где ты? Приди. Свои права передаю тебе с поклоном. Но посреди печальных скал, Отвыкнув сердцем от похвал, Один Под финским небосклоном он бродит. И душа его не слышит Горя моего. Письмо Татьяны предо мною. Его я свято берегу. Читаю с тайною тоскою. И начитаться не могу. Кто ей внушал эту нежность И слов любезной небрежности? Кто ей внушал умильный вздор, безумный сердца Разговор и увлекательный и вредный? Я не могу понять. Но вот неполный слабый перевод, Живой картины список бледный Или разыгранный фрейщиц Перстами робких учениц.