Евгений Онегин, глава VI строфы 36 - 46: Друзья мои, вам жаль поэта

Друзья мои, Вам Жаль поэта? Во цвете радостных надежд, Их не свершив ещё для света, Чуть из младенческих одежд, Увял. Где жаркое волнение? Где благородное стремление и чувств, И мыслей молодых, высоких, нежных, Удалых? Где бурные любви желания, И жажда знаний, и труда, и страх порока и Стыда? И вы, Заветные мечтания, вы призрак жизни Неземной, вы Сны поэзии святой. Быть может, Он для блага мира иль хоть для славы был Рожден. Его умолкнувшая лира гремучий непрерывный звон в Веках поднять могла. Поэта, быть может, на ступенях света Ждала высокая ступень. Его страдальческая тень, быть может, Унесла с собою Святую тайну. И для нас погиб Животворящий глас. И за могильною чертою к ней не домчится гимн Времен благословение племен. А может быть, и то. Поэта обыкновенный ждал удел. Прошли бы юношества лета, В нем пыл души бы охладел. Во многом он бы изменился, Расстался б с музами, женился. В деревне счастлив и рогат, носил бы стеганый Халат. Узнал бы жизнь на самом деле. Подагру б в сорок лет имел. Пил, ел, скучал, толстел, хирел и, Наконец, в своей постели скончался б посреди детей, Плаксивых баб И лекарей. Но что бы ни было, читатель, Увы, Любовник молодой, поэт, задумчивый мечтатель Убит Приятельской рукой. Есть место Влево от селения, Где жил питомец вдохновения. Две сосны корнями срослись, Под ними струйки извились ручья соседственной Долины. Там пахарь любит отдыхать и жницы в волны Погружать приходят звонкие кувшины. Там, У ручья, В тени густой Поставлен памятник простой. Под ним, Как начинает капать весенний дождь на злак полей, Пастух, плетя свой пестрый лапоть, Поет про волжских рыбарей. И горожанка молодая, в деревне лето провождая, Когда стремглав верхом она несется по полям одна, Коня пред ним останавливает, ременный повод натянув, И флер от шляпы отвернув, Глазами беглыми читает Простую надпись. И слеза Туманит нежные глаза. И шагом едет в чистом поле, В мечтанье погрузясь она. Душа в ней долго поневоле Судьбою Ленского полна. И мыслит: Что-то с Ольгой стало. В ней сердце долго ли страдало? Иль скоро слез прошла пора? И где теперь ее сестра? И где ж беглец людей и света, красавиц модных Модный враг? Где этот пасмурный чудак, Убийца юного поэта? Со временем отчет я вам подробно обо всем Отдам, Но не теперь. Хоть я сердечно люблю героя моего, Хоть возвращусь к нему, конечно, Но мне теперь Не до него. Лета к суровой прозе клонят, Лета шалунью рифму гонят. И я Со вздохом признаюсь, за ней ленивей волочусь. Перу старинной нет охоты марать летучие листы. Другие хладные мечты, Другие строгие заботы. И в шуме света, И в тиши Тревожит сон Моей души. Познал я глас Иных желаний Познал я новую печаль. Для первых нет мне упований, А старой мне печали жаль. Мечты, мечты! Где ваша сладость? Где Вечная к ней рифма младость? Ужели вправду наконец увял, Увял ее венец? Ужели впрямь и в самом деле без элегических затей Весна моих промчалась дней, что я шутя Твердил доселе, И ей ужель возврата Нет? Ужель мне скоро Тридцать лет? Так полдень мой настал, И нужно мне в том сознаться вижу я. Но так и быть. Простимся дружно, О юность легкая моя. Благодарю за наслаждение, За грусть, За милое мучение, За шум, за бури, За пиры, За все, за все твои Дары Благодарю тебя. Тобою Среди тревог и в тишине Я насладился. И вполне Довольно. С ясною душою пускаюсь ныне в новый путь От жизни прошлой Отдохнуть. Дай оглянусь. Простите ж сени, Где дни мои текли в глуши, исполнены Страстей и лени, и снов задумчивой Души. А ты, младое вдохновение, волнуй мое Воображение, дремоту сердца Оживляй, В мой угол чаще прилетай. Не дай остыть Душе поэта, ожесточиться, очерстветь и Наконец окаменеть в мертвящем упоении света, В сем омуте, где с вами Я купаюсь, милые друзья.